Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Юз Алешковский. - Чаинки

Скачать Юз Алешковский. - Чаинки

ЧАИНКА ТРЕТЬЯ, ЗАКЛЮЧИТЕЛЬНАЯ

     У  китайцев  есть  поговорочка, необыкновенно роднящая  их не только  с
японцами, но  с русскими и  англичанами,  что свидетельствует о  глубочайшем
родстве четырех  замечательных  народов, особенности исторического  развития
которых,  да и бытовая  житуха, столь не сходны. В художественном, но слегка
цензурованном переводе на наш великий и  могучий звучит эта поговорочка так:
хрен ли говорить? лучше чая заварить. Пару "чаинок" о моей поездке в  Китай,
теперь самая пора, так сказать, рассмотреть в заварке воспоминаний, "чаинку"
третью, заключительную,  хотя  все  равно "чаинок"  в той  заварке останется
больше,  чем  было их наговорено.  Больше  хотя бы потому, что  пространство
любого  воспоминания, в отличие от пространств иных,  многомерно. Оно  может
быть  то поверхностным, то глубоким, то широким, охватывающим в объеме своем
бездонном  черт знает какое  количество  самых разных подробностей. В общем,
хрен ли говорить - лучше чая заварить.
     Так вот, если  бы меня  спросили:  что именно в Китае произвело  на мою
душу самое сильное, самое незабываемое впечатление, я, пожалуй, призадумался
бы. Всем нам знакомо нежелание отдать предпочтение чему-либо из того, любимо
безо  всяких раздумий. Подумав, я решил бы, что все радостные китайские  мои
впечатления не будут в  обиде  на предпочтение  мною одной  их части  частям
остальным  и, уже не  задумываясь, ответил бы: сады в Суджоу на юге страны -
вот что потрясает в Китае больше всего остального.
     Воспоминание так  взволновало меня, что прошу  позволения на пару минут
отвлечься. К слову говоря, после тех двух моих очерков, после двух чаинок, в
редакцию "Экслибриса"  пришли  - наряду  с  письмами лестными для редакторов
Радио и для автора - письма критические.
     Явно интеллигентные, либерально настроенные радиослушатели недоумевают,
почему это  я, столь  восторженно отзываясь об успехе промышленных и  прочих
реформ  в Китае и о социальной  их пользе поголовно для всех  китайцев, а не
только  для  преуспевших в  делах  бизнесменов,  -  почему это  я  никак  не
комментирую тот прискорбный факт, что благодушно  пропутешествовал по стране
все  еще торжествующего  тоталитаризма, гнусно поправшего  права  человека и
доведшего    карательно-цензурные    функции   однопартийного   полицейского
государства до  предельного совершенства.  Вот  что хочется мне ответить  на
такого  рода вопрос  перед  тем,  как  благодушно отважиться  на  дальнейшее
описание примечательных черт  современной  действительности  и  несравненных
природных красот Китая,  чего только не пережившего за несколько тысячелетий
своего существования  - и моря,  и гладя, и природные катаклизмы, и кровавую
междоусобицу,  и  бездарных правителей, и измывания  англичан,  и  оккупацию
Японии, и чумовые эксперименты  культурной  революции, губившие и бесконечно
унижавшие цвет нации  и славу ее. Но вот на смену большому злодею и великому
дракону Утопии  Мао  пришел  наконец-то  отважный  рыцарь ревизионизма  папа
Ден-Сяо-Пин. Пришел и начал, в отличие от  Горбачева, не с самого легкого из
всего,  что  можно  было сделать  в  смертельно кризисный  момент  китайской
истории. Начал он не с ничего,  в  сущности,  неделания,  как Горбачев, не с
разрешения изданий ранее запрещенной литературы, в том числе сексологических
трактатов с  фотографиями  почти не знакомых  большинству россиян постельных
поз,  не  с попустительства  уркам  всех мастей,  включая  урок  партийных и
гэбэшных, не с беспечного заделывания  основ разграбления природных богатств
страны да преступного разделения ее измордованного населения на со  страшной
силой богатеющих и тихо посасывающих  по девятой усиленной,  не с  глуповато
доверчивого подхода  к рекомендациям финансовых воротил  Запада, ни черта не
кумекавших  в  парадоксальных  реалиях  абсурдного  китайского бытия,  не  с
казино,  не с  благословляемого ментами уличного  блядства,  не  со  взгляда
сквозь пальцы на утечку  баксов в островные офшоки, не с эйфорических воплей
о  наступившем  якобы  царстве  демократии,  не с  кретинически  бездумного,
поистине  амебного  размножения партий и партишечек и многих иных бесплодных
бессмыслиц  -  нет!  Ден-Сяо-Пин с единомышленниками,  поняв и  ощутив,  что
кризис у страны и миллиарда полуголодных китайцев  не впереди, а позади, что
впереди  -  глубокая  Жэ,  то  есть  смертельная  пропасть,  -  начал  -  не
гениальный,  не святой,  не  посвященный  свыше  в некие  запредельные тайны
истории, а просто  трезвомыслящий прагматик - Ден-Со-Пин начал  с  того, что
первым делом вернул всей стране, всему, подчеркиваю, народу все отныканное у
него  в  сорок  девятом  году. Вернул крестьянам  возможность  единолично  и
рательно  заниматься сельским  хозяйством, мелким  предпринимателям отдал на
откуп все сферы  бытового обслуживания, рабочему  классу не  двинул фуфло, а
сдержал слово, посулив неслыханные темпы экономического роста и модернизации
производства и  прочь,  и  проч, и проч. При этом, безусловно начитавшись на
ночь  Солженицына,  папаша  Дэн вовремя усек,  что если спустить с  тормозов
паровоз,  и  так безостановочно летящий  к  коммуне, как известный  осел  за
пучком сена; усек он, что если дать разнуздаться миллиардной массе китайцев,
достаточно одичавших и очумевших от оголтелого экстремизма Мао, если дать им
замитинговать,  стихийно запротестовать, пойдя на поводу у безответственных,
тщеславных,  честолюбивых, циничных  и  своекорыстных  демагогов-популистов,
прародителей партий и партишечек, то зверь, и без того живущий в бессознанке
каждого человека, проснется, хрустнет занемевшими  мослами и тогда... Папаша
Дэн  знал историю и наверняка читал или  смотрел на сцене народную  трагедию
самого умного  человека России,  Пушкина.  По  сравнению с  русским  бунтом,
бессмысленным и беспощадным, ужаснулся папаша Дэн вместе со своими неглупыми
товарищами, наш китайский бунт на много подков превзойдет все дикие эксцессы
культурной  революции,   даже  если  и  решит   самым  радикальным   образом
демографические проблемы  Китая. Китайцы попросту изничтожат  друг  друга...
банды  негодяев  и  злодеев...  стагнация  производств...  гибель  сельского
хозяйства...  адское  попадание  в  долг западным банкам... наплыв дельцов с
Уоллстрита   на   распродажу  остатков  национальных  богатств...   грядущие
поражения в битвах с Индией  и с Россией...  Сгинь, ужасное видение,  сгинь,
сказал Дэн Со  Пин,  и его партийные кореша, повторив это заклинание, запели
напоследок  интернационал. Хитро  запели. Запели,  расставшись  про  себя  с
иллюзиями  марксистской  утопии. Запели исключительно  для  того,  чтобы при
смене   курса   сохранить   гармонию    видимости   следования   пресловутым
коммуняковским  идеалам...  Недавно  Китай  праздновал  полвека  образования
республики  и двадцатилетие  реформ,  решительно,  умно,  то  есть  поистине
стратегично  порвавших с  утопическими безумиями Мао  и  тупых  фанатов  его
лжеучения.  Я  поездил  по   Китаю,  пожив  и  в  бедной  глубинке,   и   на
благоденствующем   Юге;   сравнивая   социальную   и   общественную   житуху
сегодняшнего Китая,  не с жизнью Америки,  Германии, Испании, даже Греции  и
Чехословакии, а с жизнью одной  моей страны, где, сами  знаете,  как и  куда
двинулись  с  самого  начала реформы  да финансовые  дела,  разве  мог я  не
восхититься достижениями  китайцев?  Папаша Дэн  правильно,  на  мой взгляд,
сделал,  что  предупредил  самоубийственный  для всей  страны и ее  бездарно
люмпенизированных   многомиллионных   масс   стихийный  взрыв   саморазвития
разрушительной политической самодеятельности кручи партий и партишечек.
     Если  большой и  мощный поток, прикинул  в уме папаша Дэн, слишком рано
лишить  предназначенного  ему русла, то он бездумно  разольется и  сметет на
своем  пути все надежды, все возможности постепенного налаживания нормальной
жизнедеятельности. Дорогие авторы  писем, одни из вас проклинают  в отчаянии
Ельцина  и его  окружение, другие мечтают  о воскресении Ленина и Сталина. А
вот китайцы похоронили Мао, уложили кормчего своего вечно спать и в общем-то
забыли, потому что общество Китая буквально захвачено азартом пока еще всего
лишь основ строительства нормальной жизни.
     Намеренно не буду говорить о сложных ее проблемах и дурных сторонах. Их
навалом. Но в  Китае читают Кафку и Джойса, Пастернака и  Бродского, Стивена
Кинга  и Агату Кристи. В  Китае смотрят западные кинофильмы и транслируют по
ящику  дешевую  погань голливудских  сериалов. Порнуха  запрещена. Немыслимо
увидеть  перед отелями  ментов,  торгующих бывшими пионерками. Бурные  темпы
прироста промпродукции  одно  время  вызывали  тревогу  властей  и  рабочего
класса. Защита социальных прав народа, как мне рассказывали простые китайцы,
действует, власти о ней  не забывают.  Уличная и прочая преступность в Китае
ничтожна,   благодаря  действенности  законов,  поддержанных  всеми   силами
государства.  Страна  открыта для туризма. Китайцы выезжают за  рубеж. Китай
сыт, обут, одет; его валюта  оседает в подвалах китайских банков; прибыли, в
основном, инвестируются бизнесменами в местные  фирмы и проекты;  кое-что  и
притыривается  - не без этого;  дороги,  небоскребы и  новые жилые комплексы
строятся; солдаты и матросы выглядят не как чумовые деды-садисты и опущенные
салаги, а  как  огурчики  цвета  хаки;  китайским экспортом  завалены  полки
американских универмагов.
     Один  из  авторов   писем  пишет:  как  могли  вы  любоваться  площадью
Тяньаньмынь? А я ею, знаете ли, и не любовался. Трагедия того  кровопролития
ужасна  и  для  меня. Вместе  с тем пытаюсь  понять ужас  властей,  вовсе не
оправдывая  их действий.  Могли  бы  обойтись  без танков,  переждать могли,
потрекать  по  душам  со  студентами,  в  чем-то  пойти  навстречу,  дать им
возможность четко и конкретно сформулировать свои требования, а не  бестолку
тусоваться перед объективами телекамер си-эн-эн. Все-таки терпеливо выжидая,
власти прекрасно и лучше  народа знали, что  такое  в данный момент  истории
страны  революционизм   и   разрушительность   интеллигентского   бунтарства
самовозбужденных  и  извне раздроченных  студенческих  толп.  Власти  хорошо
помнили,  что  варварства культурной  драчки и  адская  заварушка  в  России
начались именно со студенческих волнений - это  раз. И что  послефевральская
многопартийность в  начисто расхристанной России, лишившейся  царя в голове,
привела  впоследствии  к  гибели миллионов лучших  людей России,  а саму  ее
начисто обескровила - это два. Кстати, последнее десятилетие русской истории
подтвердило правильность именно китайского реформистского опыта, которым - я
в  этом  всегда был уверен - следовало воспользоваться российским политикам,
не прибегая  к прелестям Старой площади  и Лубянки и  не впадая в  рабство к
камдессюреальной политике банкиров Запада. Извините. Это вкратце - моя точка
зрения и будет об этом.
     Из  Тайюаня,   круглосуточно   затуманенного  смогом,   но  слава  Богу
продуваемого  северными ветрами, прилетели мы  на старой совковой  воздушной
лошадке, на всемирно знаменитом ЯКе, в южный солнечный Суджоу.
     Как тут не сказать, что при посадке в ЯК и при выходе из него китайцы -
все больше разновозрастные бизнесмены из  новых - вели  себя еще суетливей и
гораздо  напористей,  чем  москвичи на  автобусной остановке в  час  пик. Ни
степенности, которая должна была бы  наблюдаться в  движениях представителей
древнего, одного из самых культурных народов мира, ни стоически невозмутимой
корректности, не  говоря уж о принципиальном нежелании законтачить с  телами
ближних, как это наблюдается в нью-йоркском метро по утрам и после окончания
рабочего  дня.  Какое  там!  Куча-мала,  общий, дружный  напряг людей  и  их
вещичек, энергия жизни, бьющая  через край, и скакание чуть ли не через ваши
головы  к выходу, точней говоря,  к  двум  выходам сразу,  словно  произошла
аварийная посадка, а не счастливое приземление, когда главное - отдать  себя
во власть спасительных инстинктов и  уберечь  от гибели свою шкуру, наплевав
на неблагородство  и неизящество методов спасения. Странное дело,  мы с Ирой
никуда  не спешили, а вынесло нас из Яка одними из  первых на гребне  цунами
гражданского  этого шторма  и штурма. Вот что  значит  тише  едешь -  дальше
будешь.  Не  дай-то Бог,  подумал я,  если  по  вине российских политических
слепцов и вояк возникнет в будущем военный конфликт с Китаем, не дай-то Бог.
Обмен ядерными  ударами немыслим, а против напора энергичных многомиллионных
армий, имеющих перед  собою вполне ясную цель... с ним, с напором этим, даже
сборная по пехоте всей планеты  не справится  и  побросает к чертовой матери
свои знамена к подножью мавзолея  Мао, которого, будучи в Пекине, я не видал
даже в гробу...
     Идем, значит,  по бетону к  зданию  аэропорта. Там нас сходу  встречает
элегантный   такой  интеллигентный  гид  средних   лет,  положенный  нам  по
соглашению,  подписанному в бюро  путешествий. Естественно,  в  тур по  всем
тамошним достопримечательностям, недорого, между прочим, стоивший, входили и
ночевки в отелях, и завтраки с обедами, хотя потом мы искренне пожалели, что
оказались  рабами  хоть  и  вкусных,  но  все-таки  казенных  и  комплексных
обеденных  пиршеств. Ведь меню в китайских кабаках  - толщиной в три пальца.
Это  вовсе и не меню, а целые каталоги национальной жрачки. Тычьте одним  из
пальцев в такое вот меню раз пять-шесть наугад и  бригадушка  безукоризненно
внимательных, нарядно  одетых официанточек  притаранит  вам  кучу  блюд, чей
вкус,  аромат  и  внешний  вид  необычайно  обостряются  моментом  полнейшей
непредвиденности,  всегда обожаемой  лично  мною.  Главное при  этом  тыкать
пальцами в далеко отстоящие друг от друга разделы меню, чтобы не притаранили
вам  пять  разных  рыбных блюд, шесть  свиных или вообще  кучу  экзотических
десертов, как  это  однажды  произошло  с  нами  в  Тайюане.  Кстати, глагол
притаранить - из пивнушек Прикаспия и означает он заказ пару порций таранки.
В  общем, после скучного комплексного обеда  наш гид -  он попросил называть
его Джоном  - повез  нас познакомиться  с городом  на  отличном фольксвагене
китайского    производства.    А     уж    заняться    собственно    всякими
достопримечательностями Суджоу мы решили с самого утра.
     По китайским меркам,  Суджоу  -  город небольшой, но, как все китайские
города,   кажущийся    новичкам-туристам    крайне    перенаселенным.   Я-то
многолюдность  городских улиц по-прежнему воспринимал  поначалу словно бы  в
Москве, в Париже или в Нью-Йорке, то есть не как признак тревожного рекордно
демографического положения  страны и  народа,  а как веселую предпраздничную
примету. Суджоу - город небольшой и очень красивый, обилием своих каналов и,
соответственно,   набережных,  не  обязательно,   скажем  так,  гранитных  и
выглядящих монументально, напоминающий наш Питер, Венецию, Бюргер, Амстердам
и  прочих вечно  благодарных  поклонников Ее  Сиятельства Водички. В Суджоу,
напомню, как  повсеместно  в Китае,  здания  европейского типа,  замызганные
хрущобы Мао и даже не  дома, а  какие-то бесформенные насесты  - в России их
неспроста  называли  и называют "шанхаями"  - отживают  свой век,  обреченно
соседствуя  с массой  уже построенных за  годы  реформ  и  нынче  строящихся
высоток, без преувеличения радующих глаз  архитектурными формами, небезликой
внешней отделкой, но  главное, своевременной  вызванностью к жизни. Это, как
водится в Китае, не только  здания банков, десятков самых  знаменитых в мире
фирм и  госучреждений, но и жилые  комплексы, утверждающие  новую планировку
окружающего  пространства  и  учитывающие  новейшие  достижения   в  области
функционального, рассчитанного на  нужды миллионов людей градостроительства.
И вот - пожалуйста!  - на окраинах Суджоу видим мы поселения новых китайцев,
и  это вам  не  архитектурная,  верней,  антиархитектурная каша,  наляпанная
нашенскими  загулявшими  по   буфету   нуворишами   в   красивейших   местах
Подмосковья.  Наляпанная, добавим,  с  пижонским  размахом  и с  баснословно
пошлым безвкусием, истоки которого в бессознательной, никогда  не  утоляемой
зависти ко  всему  истинно подлинному и породистому,  -  в  данном случае, к
великолепной красоте русской природы.
     Одним словом,  после обеда и небольшого привала в отеле мы распрощались
с  нашим приятным  гидом, а сами до  позднего вечера болтались  по  улицам и
магазинам, буквально ломившимся от разного ширпотреба и всякой жратвы, в том
числе  и  американообразной.  Сие показалось нам  нелепым  обстоятельством в
стране,  чья  гастрономия и  кулинария заварилась-зажарилась-запарилась  еще
задолго  до нашей эры,  когда европейские  предки нынешних американов только
еще начали привыкать  к жареной оленине и вареной  говядине.  Я еще  понимаю
американов,  когда  они,  здорово комплексуя насчет молодости своей  страны,
тянутся к  кулинариям  с многовековыми  традициями,  например, к  китайской,
французской, японской,  итальянской и  индийской. Но когда весьма пожилые, в
историческом,  так сказать, смысле, китайцы  - и юнцы и бабуськи - торчат  в
очередях у макдональдсов за бездарными нашлепками из мясного фарша и чуть ли
не до  тла выжаренной в масле картошкой...  пардон, даже не  знаю, о чем это
говорит.  Впрочем,  у каждого  свой  вкус,  сказал  один мой  друг, белорус,
отведав в гостях у китайца осьминога, черепаху, лягушку  и перепелиные яйца.
Так  вот,  в Суджоу, как, впрочем, во всех городах  и городках Китая торгуют
всякой всячиной допоздна, что вовсе не вызвано охотой за кошельками туристов
-  просто  это  одна  из  неизменных  черт  старинного  образа  жизни  очень
энергичного  и даже,  сказал бы  я,  неугомонного  народа,  которому,  между
прочим,  при  Мао зачастую немногим  чем было торговать.  Весь народ ходил и
сидел  в  синей униформе, сотни  миллионов  лопали, если  выпадали урожайные
годы, один рис, если  его на всех хватало. А тут сплошной завал. Я смирился,
поняв, что бесполезно призывать  на помощь  всю  свою волю -  попадание  под
гипноз  торговцев  и  разного  рода  зазывал   вновь   было  неизбежным.  Мы
возвратились в отель навеселе, с кучей самых дурацких покупок.
     Поверьте, все это показалось совершеннейшей,  ни черта никому не нужной
суетой жизни, когда мы поутрянке  оказались вместе  с Джоном на пороге  чуда
света  -  в  саду,  который вот уже  десятки  веков именуют  Садом скромного
администратора.  Но  это  только  поначалу,  с первого рассеянного  взгляда,
слегка  к  тому  же  ошарашенного  необычным  покоем и  каким-то  нездешним,
фантастически простым, но поистине поэтически сказочным  видом  открывшегося
пространства, он воспринимается как сад. Через  минуту-другую, с замершим от
очарования сердцем оглядевшись вокруг, вы чувствуете себя стоящими на пороге
не сада, но целого мира - вы в просто в  ином микрокосмосе оказались. Полная
неожиданность  этого момента не пугает вас, не  смущает, как это случается в
пространстве  незнакомого  леса или  города,  но словно  бы  возвращает вашу
память в одну из прошлых жизней, даруя душе чувство счастливого  возвращения
в  некие близкие к райским пределы - в  пределы одного  Дома, вечно готового
принять странников  со всех концов  света, порядком подуставших от  казенных
казарм  армейско-технической   нашей  цивилизации  и  порою   бессознательно
тоскующих по  мало где  сохранившимся  таким  вот  милым  закуткам,  любовно
взлелеянным талантливой рукою Человека, гением национальной Культуры и духом
почтения к матушке-природе.
     Давно уже изучив психологическое состояние туристов, потрясенных первым
убойным, поверьте мне, впечатлением, Джон  помалкивал, ничего не объяснял, а
мы некоторое  время  жались  к нему, плелись  за  ним, словно кутята,  в чьи
только  что открывшиеся глаза хлынул весь свет, все образы дивного инобытия.
Странно, все отдельно взятые частности ландшафта  приковывали к себе взгляд,
то  есть  мягкость  очертаний  скалистого  холма,  склоны  которого  хранимы
почтенными деревьями-долгожителями; тьма  озерных вод,  опечаленных увядшими
лотосами  и  одетых  в  каменистые   с  прозеленью  травы  и  мха  природные
набережные;   графическое   изящество   листвы   прибрежных   ив;   огромные
валуны-стариканы,  давно уж  тут  дремлющие,  как  в  Карелии или  на Урале;
дорожки с  аллеями, некогда доверчиво  подсказавшие людям, где им быть и как
им  навеки  сродниться с  этим  пространством;  прелестные  беседки, укромно
приютившиеся в гуще дерев, а  также  приозерные дворцовые  павильоны прежних
хозяев, поражающие  не  роскошью своей царственной, как в Нескучном саду и в
Петергофе,  но в  высшей  степени  аристократичной  простотой  всех форм, ни
многое другое, - все это, повторяю,  в  отдельности взятое, выглядело вполне
знакомым, желанным, давно полюбившимся и так далее, но прекрасное ЦЕЛОЕ сада
скромного  администратора  воспринималось  глазом  и  душою  как  совершенно
неведомый мир. Наваждение это было многократно, как я уже говорил, усиленным
неожиданностью  своей.  А  вот  вспомнить вдруг  о виртуальных  аттракционах
электроники,  дающей  людям  нашего века  возможность поохотиться по  Марсу,
фантастически съежившись  в  масштабах,  побродить по закоулкам собственного
мозга или заблудиться в слепой своей кишке, тоскуя по свету в конце  заднего
прохода  -  это   было   мне  крайне  неприятно,  хоть   и   понятной   была
небеспричинность  такого воспоминания. Правда,  благодаря  ему  я лишний раз
утвердился в волшебстве  животворного союза Божьего Творенья с  человеческой
культурой и в  бесплодности, хоть  и эффективных,  но  совершенно мертвенных
ухищрений  новейшей   электроники,  порожденных  как  гонкой  корпораций  за
бабками,  так  и  неутолимой завистью всего искусственного к  эстетике всего
натурального,  короче   говоря,   завистью   к  Природе,  к   вечной   нашей
очарованности ее великими тайнами. Я  несколько расфилософствовался, но  это
не от жажды порассуждать, а от желания хоть немного  осмыслить тогдашние мои
впечатления.
     Идем,  значит, бредем, а  мыслей-то,  между прочим,  с каждым  шагом, с
каждым взглядом  становилось все меньше и меньше. Вскоре они вообще пропали,
что всегда является для  меня  лично  верной приметой совершеннейшей полноты
душевной жизни и, если угодно, одним из образов не так  уж часто посещающего
каждого  из нас  чувства счастья.  Идем, значит, бредем, не замечая времени,
что тоже  есть примета жизни райски безмятежной, правда, соседствующей нынче
с историей и цивилизацией. Но о  них  начисто  забываешь, глядя то на черное
орнаментальное  кружево   железной  решетки  ограды,  прячущейся  в  багреце
зарослей  барбариса, то на небольшой тоннельный переход  с  одной террасы на
другую, в глубине  которого открывается восхитительный кадр,  специально для
наших  глаз  заделанный  создателями  сада  в  баснословно  давние  времена:
бамбуковая рощица... перед ней - фигуры камней,  веками отделываемые резцами
всех  стихий -  ветрами,  дождями,  льдом  и  жаром  солнца. Лично  мне  они
показались фигурами более экспрессивными, чем скульптуры  Родена и, при всей
их несоотнесенности с реалиями  мира,  утершими  нос  самым  экстравагантным
штучкам наших абстракционистов и сюрреалистов.  Об этом подумалось мне в сей
вот  миг, а тогда, повторяю, не  было, слава Богу, в моей башке ни мыслишки,
да  и  психика  моя,  волшебным  образом  освобожденная  от  пут всесильного
времени, блаженствовала, словно  птичка, сиганувшая  из клетки  в комнату  -
сиганула и ей до  лампы, что всего-навсего временно сменила она малую тюрьму
на  большую.  Странна  однако, а  может  быть,  вообще  парадоксальна  вещь:
большинство   китайцев  исповедует  буддизм.  Для  буддиста   нирвана,   как
извсестно, наивысшее нравственное  и духовное достижение. Нирвана  - желання
цель, дарующая  внутренне  деятельной его  личности счастливое погружение  в
безвременное  НИЧТО, то есть в вечность недеяния, самозабвения и вырванности
из  жерновов  жизненной   маяты.   Чем  же  тогда   объяснить   многовековую
прилежнейшую, а главное, художественную работу десятков поколений буддистов,
вроде бы старавшихся добится полной  отрешенности  от действительности, но с
другой стороны  вдохновенно,  кропотливо,  с отдачей  всех физических  сил и
энергии воображения,  выпестовавших такие вот сады - более того, создавших в
Китае,  в Индии,  в Японии, в Таиланде, в Бирме  и других  станах  подлинные
чудеса света.  Это ведь китайским буддистам  чудом удалось сохранить все эти
сокровища в  эпоху  маоистских "культурных" варварств  и удается  опекать их
сегодня.  Разгадка,  возможно,  в  том, что вдохновение истинно  талантливых
мастеров  -  зодчих,  планировщиков,  садовников,  плотников,  каменщиков  и
дизайнеров  - раз; результаты их поистине религиозного вдохновения, которыми
мы  любовались,  а  если  говорить  коротко,  то  искусство  вообще  -  два;
повторяясь, скажу, духовный и  художественный союз  искусства  с  Природой -
три;  вот, когда не ошибаюсь  я, объяснение  того, что,  скажем, не  система
йоговских  упражнений,  не  углубленное  медитирование, непременно  ставящие
перед личностью буддиста задачу абсолютной отрешенности  от действительности
и, соответственно,  от красот Творенья - слегка, согласитесь, напоминает все
это   самоубийство,  -  но  образцы   подлинного  искусства,   будучи  свыше
наделенными функциями не только эстетическими,  но  и метафизическими, берут
на себя функцию и религиозную. Оттого-то, причащаясь к вечному и к вечности,
теряем мы  с  вами в таких  вот  садах и  музеях весьма  зачастую  тягостное
чувство  времени,  оттого-то  и  потеряв   его,  а   потом  возвратившись  в
действительность конца века нашего апокалиптического,  не сходим  с  ума, не
проникаемся ненавистью к существованию, будучи вырванными из состояния более
прекрасного,  на  мой  взгляд, чем  нирвана, но,  наоборот,  проникаемся  мы
животворным  чувством надобности соответствия своим судьбам,  понимаемым как
единственность жизненных наших  путей, проникаемся  благодарностью к Небесам
за дар жизни со  всеми  ее драмами,  трагедиями,  злодействами  и - будем уж
справедливы - с радостями и дивными наслаждениями...
     Ходим-бродим по Саду  Скромного Администратора,  краем  уха воспринимая
информашку  Джона, нашего  провожатого,  хотя главное  тут  ясно  без всякой
информашки,  ежели  душа  благодарно  настроена  на  восприятие  великолепия
Природы  и  волшебство рук человеческих.  Ясно,  что Сад был поначалу местом
бытовой житухи этого самого администратора, семьи его, вероятно, любовниц  и
многочисленной   челяди.  Павильоны,  флигельки,  многочисленные  беседки  и
рабочие постройки  - они  тоже воспринимаются  как  произведения искусства -
надолго приковывают  к себе взгляд, зовут  вникнуть в то, что  и не назовешь
иначе,  чем  поэтикой  дверей  и окон,  крыш  и карнизов,  крылечек,  полов,
потолков   и  стен,  водостоков,  оградок,  помостиков  и  домашней  утвари;
орнаментов и драпировок, - зовут вникнуть в многовековой любовный, в брачный
союз всех этих неброских, но благородных красот с миром озерных вод,  тверди
каменной,  грустной  листвы  осенней,  самых разных  деревьев,  кустарников,
цветов и трав. Не было в постоянстве Сада, разбитом... - нет, глагол разбить
вдруг мне разонравился.. - не  было в пространстве его, собранном на площади
в пятьдест с лишним тысяч квадратных метров, не было  ни в одном его уголков
пустоты  - понятия, много для  китайцев  значащего в философии даосизма - но
при  этом не было нигде и ни в чем переизбытка, чрезмерности,  то есть, того
завала красивости, которым  грешат сады с дворцами Версаля, интерьеры  замка
бывшего властителя Баварии  или участки российских скромных администраторов.
В тот самый миг, когда сетчатка глаза моего до предела насыщалась любованием
очередным, неповторимым,  непохожим на все прочие,  уголком сада, живописным
видом на  озеро, нежно заключенным в нише стены, увитой золотцем  плюща, или
прикованностью к  изящной  старинной  мебелишке в  спальных  покоях  супруги
скромного  администратора -  в тот  же самый  миг  непредвиденно открывалась
глазу,  смещенному  всего лишь  на  десятую долю градуса,  открывалась  иная
какая-нибудь    прелестная    новизна,    снимающая   усталость   зрения   и
предупреждающая,   так  сказать,  переедание  тем,  от  чего,  казалось  бы,
невозможно  глазу  оторваться...  Поскольку,  несмотря  на  обычное  в Китае
многолюдье,  в  Саду  царственно  властвует  живая  тишина,  ходишь-бродишь,
постанывая  про  себя:  О,  Господи,  вот  красота... вот  красотища...  вот
красота...
     Пусть простит меня любимый мой Федор Михайлович Достоевский, но я вовсе
не  уверен, что красота спасет  мир,  а вместе  с ним и  потомков  наших. Не
уверен. В чарующем, в знаменитом проницательном  обещании великого  писателя
даже приблизительно не  внятен лично мне  образ спасения мира Красотой. Если
речь  идет о Красоте Спасителя  в момент второго Его  Пришествия, то в это я
всей  душой  своей  верю,  если  речь  идет  о  своевременном  вмешательстве
Создателя в течение безобразной нашей истории - молю Его вмешаться как можно
поскорей,  но  если...  Ведь  Красота-спасительница  выглядит  в  прорицании
гениального  писателя  предельно  таинственным  и,  что  еще  огорчительней,
совершенно абстрактным  понятием и категорией  европейской эстетики, хотя  у
каждого   из  нас  имеется   прозапас  собственное,  субъективное  понимание
идеальных  образцов  Прекрасного. Можно,  конечно,  спорить,  что  красивее:
физиономия Майкла Джексона  и косорылая ухмылка Боба Хоупа или  морды  вашей
кошки и моей собаки; церквушка  на  Нели и вот этот Сад или часы от Картье и
Роллс-Ройс   и  так  далее.  Тайна  Красоты,  слава  Мудрым  Предусмотрениям
Создателя, остается неразгаданной, а то ее так испохабила бы всякая сволочь,
как  испохабила  она  и извратила - в  угоду  нагребанию  бабок  и  дешевому
безвкусию толп - печатное слово, живопись и музыку нынешнего века. Простите,
занесло  меня  тут  в критиканство. В  общем, стоит  ли говорить  о Помыслах
Красоты в  будущем  времени, когда  достаточно  того, что,  если что-то  или
кто-то  действительно  спасает  мир  на  протяжении  короткого  отрезка  его
истории,  причем  спасает  не от  природных  катаклизмов,  а  от  варварских
преступлений людского племени  (кабы не оно,  то в спасении мира не  было бы
никакой  надобности),  если  что-то  все еще  преображает  самого  человека,
помогая  всему   человечеству  с  трудом,  и  в  общем-то  не  понятно  как,
балансировать на грани между звероподобием  и  достойным  благообразием,  то
делает это  ежеминутно именно КРАСОТА. Делает она это с Божьей, не  забудем,
помощью, и сегодня замечательнейшим образом титанически  справляясь с массой
спасительных задач, а не оставляя выполнение оных на последние денечки перед
концом Света, - не так ли?...
     Нисколько  не  устав,  продолжаем  ходить-бродить  -  блаженно  балдеть
продолжаем   не  только  от  созерцания   красот  Сада,  но   и  от  чувства
необыкновенного, неземного, отваживаюсь сказать, неслышно звенящего покоя. И
это вовсе не метафора, к которой зачастую прибегаешь тогда, когда не  стишки
сочиняешь  и не  поэтическую позу,  а пытаешься  выразить  простыми  словами
глубокую счастливую чем-либо или кем-либо потрясенность. Дело даже не в том,
что  вся  атмосфера Сада, что все  до единого виды Сада  заставляют забыть о
цивилизации,  грохочущей за его пределами и о бессчетном  количестве всех ее
бедовых проблем. И не в  том дело,  что  благодаря  Саду  модель мира нашего
земного, как, впрочем,  модель  солнечной  системы привиделась мне вдруг  не
географически   и  не  космографически.  В   воображении   моем,  потрясенно
настроенном  на лад поэтический, возникло вдруг излюбленное такое старинными
и нынешними  мастерами-миниатюристами Китая  изделие...  нет не изделие  это
было, а всамделишный рукотворный миф.
     Впервые  я   увидел   это  чудо   в   музее   подарков  Сталину  к  его
семидесятилетию. Это  было  с  гениальной  художественностью  вырезанное  из
слоновой кости яйцо, а  в нем еще одно, поменьше, а в нем - другое, в другом
-  третье и так далее.  У изделия этого  имелось несомненное  мифологическое
сходство  с  русской  матрешкой  и  кантовской вещью-в  себе.  Как известный
сталинолог,  я  полагаю, что параноик  Сталин усек  в  том  дивном и  тонком
изделии универсальную модель  любого группового политического дела. Расколов
череп Троцкому,  мы  увидели там  череп  Каменева,  а  в  черепе Каменева мы
разоблачили   череп   Зиновьева,  в   черепе   Бухарина   раскроили   черепа
предателей-маршалов и так далее и так далее, вплоть до ленинградского дела и
заговора  врачей.  Извините,  опять  отвлекся.  Черт  с  ним,   с  товарищем
Сталиным...
     Так  вот,  Сад  - местонахождение мое  в  тот момент -  привиделся  мне
изумительно красивой внешней  сферой,  а в ней,  соответственно, размещалась
славная наша планетка, а внутри нее уместилась одна Солнечная Система, в ней
виднелся Млечный  Путь, в нем, постепенно  уменьшаясь и уменьшаясь,  смутным
блеском  давали о  себе знать иные миры Вселенной, да и вся она превратилась
вдруг в  ту самую ТОЧКУ физиков-теоретиков, которая скучала сама  в себе, то
есть,  пребывала в  скученном  виде  до  того  мига,  когда  Создатель решил
устроить Большой Взрыв. Воображение мое, конечно  же, разыгралось неспроста.
Сад Скромного Администратора все больше, все  сильней, все глубже производил
на  меня  впечатление не просто  Сада, а  миниатюрного миропорядка, Космоса.
Замечательно то, что в мире его растительности, в  мире его скал и камней не
уничтожены  были  черты  естественного  беспорядка, райской,  сказал  бы  я,
свободы и первозданного хаоса. Кроме всего прочего, Сад весь проникнут  был,
как  говорил  Пифагор, гармонией  сфер,  то  есть  опять-таки  неслышной, но
изредка, слава Богу, внимаемой  душою  музыкой  бытия. Разве не чувствуем мы
себя счастливыми существами, когда удается нам уловить  в истинно прекрасном
малом  совершенство космических  устроительных порядков  и красот Вселенной.
Потому-то воображению  моему  под силу  было вместить всю ее в  сферу  Сада,
столь несоразмерного с  невообразимыми вселенскими масштабами,  если не с их
бесконечностью... В какой-то момент я уже не мог не ощутить острого интереса
к личности  человека,  наделенного даром собирания (вспомним, что  собирание
по-гречески  -  гармония),  и  с  подлинно  художественным вкусом  сумевшего
создать  на небольшом  пространстве  земли вечный союз спасительной  красоты
Природы и человеческого искусства.
     Человек  этот жил в  славную эпоху, носящую  имя династии  Мин. Занимал
должность  главного  императорского  инспектора в  одной  из  самых  крупных
провинций страны.  Дела  в  те  времена  шли  хорошо,  разного  рода  бизнес
процветал,   соответственно,   процветали,   простите    за    ненормативное
звукосочетание,  и бизнесмены. Как не понять высших бюрократов провинции, не
видевших  ничего зазорного в  том, чтобы  бизнесмены, всей душою благодарные
администрации провинции за динамизм руководства и отсутствие диких зверств в
политике налогообложения - как добровольно, так и внимая мягким  намекам  со
стороны -  слегка компенсировали разницу между своими баснословными барышами
и  официальной  зарплатой местных администраторов. Понятное же дело, главный
инспектор брал в первую очередь - на то он и главный. Никто и не поверил бы,
что главный берет в последнюю очередь и довольствуется остатками от денежных
пиршеств  всех своих  подчиненных. Даже в  сегодняшней России никто этому не
поверил  бы. Я почти уверен, что завистники стукнули императору на  главного
инспектора  - грабастает, дескать, сволочь такая,  позорит вашу власть  - не
древнекитайские  бизнесмены стукнули, а  подлые  и завистливые  подчиненные.
Зачем под собою рубить облюбованный сук? Ах,  если  чиновник в руках,  то не
выпусти  счастье из  рук, как откровенничал в тюремном  двустишии бизнесмен,
осужденный  в  те  давние времена  за  дачу  крупной  взятки. Одним  словом,
император дернул к себе того главного инспектора и якобы заявил ему так: ты,
братец,  доносит служба моей  безопасности, как паук, насосался там у себя в
провинции в  особо  опасных  размерах.  Поэтому вали в  отставку и скажи мне
спасибо  за то,  что  не отрубаю  тебе голову  за злоупотребление  служебным
положением - уж больно умелым, больно  полезным ты был администратором. Вали
к чертовой матери отседова куда-нибудь подальше, скройся  с глаз моих долой,
понимаешь. Ну, наш бывший главный инспектор скромно нагрузил  флотилию лодок
нахапанным серебром и прочими подношениями  и  скромно же отбыл на юг, в  не
худший  город на белом свете, в Суджоу. Отбыл, прибыл, день приезда приятней
дня отъезда,  разгрузил свои сокровища,  потом,  как это  делает кое-кто  из
новых русских,  прикупил  огромный  кусок  земли,  но, в отличие  от них, не
заляпал его чудовищной дешевней с башенками или мертвообразной модернягой, а
положил  начало,  не побоюсь сказать, бессмертного  своего Сада, справедливо
носящее в веках имя Скромного Администратора.
     Кто именно  назвал его так, не известно. Произошло  это, думаю, вот  от
чего:  блеск   великого   совместного  предприятия  Природы,  Искусства   и,
разумеется, бабок, вложенных в это дело с  умом и  любовью, настолько затмил
блеск некогда нахапанных администратором богатств, что скромность его просто
не   могла   остаться   не   восславленной.    Причем,    восславленной   не
слащаво-патетически,  а  с  явной,  как  мне кажется, иронией, реалистически
мудро   подразумевавшей   некую   принципиальную   несовместимость   умелого
администрирования  с  абсолютной  неподкупностью,  но  все-таки   отдававшей
должное умеренным аппетитам властительного коррупщика.
     В   общем,   если   уж   хапать,   хочется   мне   сказать   российским
администраторам, то хапать  надо так, чтобы, во извинение за противозаконную
коррупцию, оставить  обществу  после  своей кончины какой-нибудь  Сад, парк,
музей,  галерею,  а не только  аляповатые  терема  да  тома  не  законченных
прокуратурой дел о хищениях и взяточничестве в особо опасных размерах.
     Итак,  жил  себе поживал  скромный администратор, трех сыновей народил,
кайф ловил до конца дней в дивном саду, потом в свой час врезал дуба. А трое
сыновей - они были балбесами  и охламонами, как это часто случается в семьях
людей по горло обеспеченных - загуляли сыновья,  задымили, потом связались с
дурной компашкой,  вскоре  вполне закономерно  нарвались на пару кидал, ну и
попали,  как  говорится, за  все ланцы  в  тухлую  замазку.  Продули кидалам
по-фраерски весь Сад  -  вот  как попали.  Хорошо, что кидалы прошлых времен
оказались людьми с чувством большой исторической ответственности перед своим
народом,  Поднебесной  и  императорской династией. Они так вроде бы  сказали
друг другу: ну что мы, в натуре, еще каких-нибудь лохов не уделаем во  весь?
Уделаем,  падлами   нам  быть,  со   всеми  потрохами,  беседками-розетками,
бамбуками, мраморными елками и  амурными  телками!  А Сад  и  прибамбасы эти
хреновы половинить не будем.  Ему цвести  не западло,  как красюку Ваську  с
Курской аномалии, решили сознательные  кидалы.  Это одна лишь  из легенд. По
другой,   игроки,  облапошившие   балбесов  скромного  администратора,   Сад
поделили,  но  продолжали за ним ухаживать, а  с  картишками  завязали. Дело
однако не в  вариантах авантюрной  и поучительной легенды. Главное -  цветет
Сад  по сей  день.  Чего только не пережил  народ Китая  за  несколько веков
нелегкой  своей истории,  а Сад цветет, не увядая, удивляет нас и восхищает,
даруя  возможность  выбраться   из  отвратительных  лабиринтов   технической
цивилизации,  из  неимоверно  абсурдной атмосферы  жизни  уходящего  века  -
выбраться  под  немеркнущее  солнышко природной  простоты  и  искусства  рук
человеческих,  раз уж так вышло, сообщающее нашим душам в эпоху неслыханного
распада  нравственных и культурных  ценностей чувства надежды, достоинства и
прочности бытия...
     Уходить из Сада не  хотелось, жаль было  уходить  точно  так же, как  в
детстве   проснуться,   прервав  захватывающе  красивый   сюжет  авантюрного
какого-нибудь сновидения. Впрочем,  на время  проснувшись, мы,  так сказать,
снова вздремнули.  То есть переехали мы  на тачке в  следующий Сад, радуясь,
что Садов таких классических, как Сад  скромного администратора, в Суджоу не
один,  а  несколько.  При  всей  своей  неприязни  и  нелюбви  к  удручающей
одинаковости,  к тотальной стандартности,  коей Америка, к сожалению,  может
быть  названа  королевой  некрасоты,  я  с радостью  отмечал,  что,  скажем,
следующее чудо природы - Сад Удовольствий  - несмотря  на очевидное сходство
его  архитектурных  ансамблей, ручейков,  прудов, рыбок  золотых  в  прудах,
деревьев,  лужаек, каменных глыб, в общем,  пейзажа, -  как  личность  - да,
именно как  личность  -  то  разительно,  то неуловимо отличается  от  Садов
Тигрового  Холма, Сада Десяти Тысяч Видов Весны, Сада Всеобъемлющей Красоты,
Ровного Сада и Сада Зигзагов.
     Собственно,  так ведь оно бывает с впечатлениями, производимыми  на нас
образцами живописи и  некоторыми людьми. Натуры самобытные, но ни лицами, ни
осанкой  своей нисколько нас не поражающие, радуют  и  удивляют неповторимой
своей  оригинальностью,  даже   если   они   не  выпендриваются,   выпячивая
оригинальные эти  свои  качества  ума,  души, манер  и так далее. А личности
стандартные,  внешне  будучи  писаными  красавцами или  соискательницами  на
звание   мисс    Калифорния,   поражают    удивительно   стандартной   своей
безликостью... Я уж не знаю, каким образом мастерам старых  времен удавалось
добиться того, чтобы натуры садов в Суджоу,  да и в  других краях Китая, при
всем природном  видовом сходстве, выглядели  натурами, выглядели личностями,
ну нисколечко  не  похожими друг на друга.  В общем, Сады в Суджоу -  это не
дюжина красоток с  подиумов конкурса  красоты,  а солидные фигуры участников
симпозиума  по  проблемам  эстетики  двадцать  первого  века  или же  членов
всемирного  эсхатологического  конгресса,  обсуждающих планы  организованной
подготовки человечества к достойной  встрече  Конца  Света. Кроме шуток,  не
могу я понять, как  удалось богатеям, художникам, архитекторам, садовникам и
дизайнерам старых времен не  повторить в  одном Саду черт лица другого Сада,
особенностей черт характера Сада третьего... пятого... десятого... сотого  -
как? Не  знаю. Незнание такого рода,  как это ни странно, нисколько  меня не
смущает. Наоборот - лично меня  оно радует и даже вдохновляет. От  него веет
одной из Тайн  Творенья, всегда сообщавшей  внимательным художникам  веру  в
превосходство  истинно артистического  вкуса Матушки-Природы над претензиями
их собственных самонадеянных разумов и вкусов  или,  скажем,  над уродливыми
крайностями авангардистских метаний школ, школок, направленьиц - всех, одним
словом, довольно безликих измов нынешнего века...
     Грустно расставаясь с каждым из Садов в Суджоу, немало монеток - юаней,
центов и даже российских  рублевок - побросали  мы с Ирой  в  фонтанчики,  в
пруды, в  озерца,  в  родничковые  лужицы,  в  бурлящие  кружевца  маленьких
водопадов. Бог даст, мы сюда  еще возвратимся, а если не выйдет, то что  ж -
успокоимся  на   том,  что,  на  истинно  прекрасное  не  наглядишься,  хоть
безотрывно  ты на  него глазей  десятилетними, а раз  так,  то  и  пары дней
созерцания  в   путешествии   таких   вот  красот  достаточно   для   вечной
благодарности Небесам и судьбе.





 
 
Страница сгенерировалась за 0.1053 сек.