Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Документальные

Николай Васильевич Устрялов. - Политическая доктрина славянофильства - Проблема прогресса - Корреспонденция Николая Устрялова

Скачать Николай Васильевич Устрялов. - Политическая доктрина славянофильства - Проблема прогресса - Корреспонденция Николая Устрялова

     Письмо г[осподина Т.]Курачи.

     Токио, 30-го октября 1926 г.

     Многоуважаемый профессор Устрялов!

     Я прежде всего приношу  Вам искреннюю  благодарность за  Ваше почтенное
письмо.
     Я очень рад, что во время Вашего пребывания в  Токио летом  сего года я
часто имел  случаи слышать Ваши ценные мнения о русско-японском сближении, с
которым я всецело согласен.
     При нашей беседе  я сказал Вам,  что как  один из способов для большего
сближения  между  Японией и  СССР,  наше  Общество[89] намерено в
скором  времени  переменить   настоящий  устав  для  того,  чтобы  выключить
анти-советских элементов из Общества и пригласить советских граждан в члены.
     Насчет  этого  вопроса  25-го октября  сего года  наше Общество открыло
экстренное общее  собрание, на  котором  единогласно  постановлена  перемена
устава как нижеследующее:
     ( 111. Членами Общества должны быть те, которые имеют национальность
в Японии или в СССР.
     26-го сего месяца я посетил Поверенного в делах Полпреда СССР в Японии,
г-на Беседовского,  и подробно объяснил ему о перемене устава, чем совсем он
доволен, и мы остались в полном понимании.
     Таким образом  я  уверен, что с  этих пор для  укрепления дружественных
отношений между  обоими странами  и формально  никакого  препятствия уже  не
имеется.
     Заканчивая это  письмо,  я  очень просил бы Вас,  чтобы Вы оказали  нам
содействие к достижению  наших целей на основании высказанных Вами мнений во
время Вашего пребывания здесь в Токио.
     Прошу Вас принять мое уверение в совершенном к Вам уважении.
     Директор Японо-Русского Общества
     Т.Курачи.


     Письмо Г.К.Гинса[90].

     Харбин, 12 июля 1930 г.

     Уважаемый Николай Васильевич!

     Многие из  моих и Ваших коллег  по Факультету  пеняли мне  за мою якобы
оскорбительную   для   Вас   статью    в   (Русском   Слове([91].
Высказывались, при этом, совершенно неожиданные для меня предположения якобы
(личного выпада(, (похода против Факультета( и т.п.
     Зная меня, Вы, конечно можете быть  уверены,  что я по  натуре своей не
способен на какие-то внезапные (личные( выпады  или подкопы и пр. И  я  пишу
Вам   потому  1)   что,   перечитав  сегодня  свою  статью   (впервые  после
напечатания), я увидел опечатку, которая значительно меняет смысл: (Опираясь
на  худший  из приемов... неразборчивый в средствах...( (надо  писать
неразборчивость). 2) Статья моя, одна из глав подготовляемой книги (В
годы эмиграции(,  как и прочие  мои работы, преследует чисто  идейные  цели.
Речь  идет  о  ценности  принципов  и  принципиальной  политики,  о  степени
допустимости для ответственных лиц  резко менять позиции и т.д. Это и
определяет смысл и той статьи.
     Другие могут не понимать этого, но Вы, я убежден, поймете. Лично к Вам,
как человеку и коллеге, я не питал никогда дурных чувств,  но в оценке Вашей
политической позиции я,  как Вы  это отлично знаете,  занимал всегда  боевую
позицию.  Думаю,   что  острота  создалась  только  внезапностью   появления
политической  статьи  после  долгого  молчания. Однако,  я  остаюсь и сейчас
академическим работником,  а не политиком, и если б не исключительный повод,
то еще не выступал бы со статьею подобного рода. Время для них придет позже!
     Пишу это, так как давно  не встречаю  Вас,  а мне не хотелось  бы, чтоб
ложно понятые мотивы вносили рознь в академическую среду.
     Не то еще бывало в полемике политических противников!
     Итак, надеюсь до мирного свидания.
     Г.Гинс.


     Из дневника Н.В.Устрялова.

     Харбин, 13 июля 1930 года.

     Получил  жалкое  и  никчемное  письмо  от  Гинса по  поводу неприличной
(полемики(  его  со  мною. Видно, наше академическое  (общественное  мнение(
вынудило  его к  этому ненужному  и  бессодержательному объяснению.  Что же,
спасибо  общественному  мнению. (И  терпентин[92]  на  что-нибудь
полезен( -- согласно древней мудрости.
     Вот фразы гинсовской  статьи, мобилизовавшие  коллег  на защиту меня от
(личного выпада(:
     (...На  этой  почве  происходила  горячая  полемика  с  Н.В.Устряловым.
Восприняв некоторые теоретические идеи своих московских учителей, он казался
последовательным,  защищая то диктатуру Колчака[93], то диктатуру
Сталина[94] в противовес (кризису демократии(. Опираясь на худший
из приемов так называемой (реальной политики(, неразборчивый в средствах, он
закрывал глаза  на  все проявления  тирании  и,  что было особенно  позорно,
заколачивал живыми в (гробы( или еще хуже просто предавал на растерзание тех
самых  людей, которых,  в  качестве публициста белого  движения, еще недавно
воодушевлял к борьбе(. ((Русское Слово(, 1-7-30, (За десять лет().
     Что говорить,  фразы  -- душистые! Словно,  обличая (неразборчивость  в
средствах(,  автор для наглядности решил тут же дать показательный урок этой
неразборчивости. Особенно ударно -- это (предавал на растерзание(! Очевидно,
так  интерпретируется мой тогдашний призыв к  ликвидации гражданской  войны,
как бессмысленного пролития крови.  В то  же время можно предположить, что я
любезно снабжал чеку белыми списками...[95]
     Ну  ладно. Видно,  в Омске не  зря болтали,  что  (о Гинсе  никогда  не
угадаешь: то ли он тебя поцелует, то ль подсыпет  яду(. Право, каждому свое.
Бог с ним...
     Рязановский воспринял  эту  историю гораздо  живее,  чем  я:  моральная
реакция  у него  не  убита будничным скептицизмом политика.  И  вот  он  все
спрашивает меня, как буду я (реагировать(. И дивился моему: (никак(.


     Письмо Н.С.Б.

     Калуга, 5 июля 1933 г.

     В  Москве не  осталось ничего  московского. Ни  одной почти церкви.  Ни
одной    лошади.    Но   изумрудные    бульвары    и    залитая    асфальтом
Садовая[96], здания  чарующе  хороши.  Масса  интересных  женщин.
Много человеческих лиц, а здесь одна чернь и развалины...
     Самое лучшее  было  бы  Москву  переименовать,  так как Москвы уже нет.
Осталось лишь место ее и название. Все уничтожено, что было дорого...
     Ужас, навеянный на меня безбожной Москвой, породил во мне  дикую  мысль
скорее идти к Тихону, и из-за этого я бежал поспешно из Москвы,  не закончив
дел, по которым приехал, не купив ни штиблет, ни штанов, так что сейчас сижу
и хожу в опорках и грязных, рваных портках...
     ...В  первый день  приезда,  когда  я  сидел во  дворе  храма  Большого
Вознесения  на  Никитской,  где  венчался Пушкин и  который  сейчас  ломают,
какой-то   московский   поэт,   друг    Андрея    Белого[97]    и
Есенина[98], затащил меня к себе, так как я очень ему  понравился
своей несовременной наружностью, и угощал водкой...






 
 
Страница сгенерировалась за 0.0995 сек.