Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Документальные

Николай Васильевич Устрялов. - Политическая доктрина славянофильства - Проблема прогресса - Корреспонденция Николая Устрялова

Скачать Николай Васильевич Устрялов. - Политическая доктрина славянофильства - Проблема прогресса - Корреспонденция Николая Устрялова

      Харбин, 27 октября 1926 [г].

     Дорогой Николай Александрович!

     Недавно я выписал  "Возрождение"[145],  и в первом же пакете
нашел статью, подписанную "Н.Цуриков" (от  9 октября). Ясно, что это Вы. И я
почувствовал непреодолимую потребность написать Вам.
     Долгое     время     я     Вас    считал     погибшим.    Из     России
Н.Г.Смирнов[146]   (помните?)   писал,   что  "все  Цуриковы  или
перемерли, или перебиты". В прошлом году в Москве[147] тоже никто
ничего о Вас  сообщить  не мог.  Не так  давно довелось мне слышать, Цуриков
выступал  на  парижском  национальном (так  кажется?) съезде.  Но вот теперь
собственными глазами прочел  Вашу статью. И вспомнил московский университет,
Вашу  тульскую усадьбу, Вашу московскую  квартирку  в  тихом  переулочке  за
Арбатом,  калужский  старый  дом Н.С.Кашкина[148]... И  винт... И
арбатский участок...
     Да, ушло все это. Что же  делать --  угораздило родиться в такое время,
-- видно,  на роду написано. Все же вот уцелели  по  недоразумению. И на том
спасибо:  все-таки  много интересного, "блажен,  кто посетил  сей мир  в его
минуты роковые"[149].
     Как и  многим,  довелось мне  пережить  довольно пеструю  эпопею. В  18
г[оду],  когда  начался  террор, был  в  Калуге председателем  губ[ернского]
кадетского  комитета. От  ареста  чудом  спасся --  бежал  в  Москву:  взяли
заложником моего брата[150],  но, к счастью, не расстреляли (он и
сейчас в Калуге -- доктором).  Потом -- очень скоро --  пришлось бежать и из
Москвы. Бежал  в  Пермь,  где  профессорствовали  Успенский[151],
Кечекьян и Фиолетов. В Перми отчаянно голодал, читал лекции в университете и
наблюдал  невероятнейший террор уральского совдепа  (но -- разные характеры!
-- совсем при этом не испытывал  чувств, обуревавших в аналогичном положении
З.Гиппиус[152], -- см[отрите] ее дневник) до тех пор, пока  Пермь
не перешла к войскам  Колчака[153]. Немедленно  переехал в Омск и
до самого падения правительства принимал живейшее  участие в белой борьбе. В
Иркутске после захвата  его красными несколько дней спасался в подполье,  но
потом опять-таки "чудом"  спасся -- уехал с японским эшелоном на восток -- в
Харбин. Здесь и живу: профессорствую на Юридическом Факультете.
     В Харбине сразу же выступил  противником дальнейшей  гражданской войны.
Этот  период   жизни  запечатлен   уже   в   моих  книжках  "В   борьбе   за
Россию"[154], а затем "Под знаком революции"[155].
     Вероятно,  Вам  приходилось  краем  уха  даже  и слышать  мою  фамилию.
Вероятно, слышали и неодобрительные  отзывы, может быть, даже очень бранные.
Надеюсь,  последним  не  придали  веры,  и  мою  ересь  отнесли  к  излишней
"теоретичности", в которой, бывало, частенько меня попрекали.
     Должен  признаться, я  попал,  помимо  своей воли,  одно время в дурное
окружение.  Разумею "сменовеховцев", с течением коих моя "линия" на короткое
время механически совпала. Ярлык был приклеен, я его воспринял, и только уже
потом      удалось      окончательно      зафиксировать,      что      нужно
distinguer[156]... Долгое время здесь я  был абсолютно одинок  --
наедине со своими думами и надеждами. Бранили отчаянно кругом,  -- но, еще с
гимназии привыкши к ругне и бойкотам, я считал, что это не беда.
     Стали хвалить  большевики,  но  и  это  меня не смущало:  знал, что  не
надолго.  И  впрямь,  весной  22  г[ода]  Ленин[157] обозвал меня
"классовым врагом"  (правда,  "умным")[158],  и с тех  пор  пошло
crescendo[159].      Теперь       Зиновьев[160]      и
Бухарин[161]   вовсе    восстановили   перспективу    ("Философия
эпохи"[162] и "Цезаризм под маской революции"[163]).
     В прошлом  году  съездил  на полтора месяца в Москву  и Калугу.  Многих
видел:          В.Д.Плетнева,         С.А.Котляревского,          Кечекьяна,
В.Н.Муравьева[164], Н.Г.Смирнова, ряд новых людей. Узнал о смерти
бедного  И.С.Веревкина от чахотки. Многих нет, многие далече... Но  в Москве
все   так   же   прекрасны   весенние   рассветы,   так   же   сияет    Храм
Христа[165],  и  так же всею душой, всем существом  ощущаешь, что
это -- наша Москва, наша, та же  Россия.  Эта  основная
интуиция отделяет меня от  эмиграции. Я не  хочу и не могу быть  эмигрантом.
Может быть, это  очень плохо, но ведь душе  не прикажешь. Я остался прежним:
верю в  Бога,  чту память  Е.Н.Трубецкого[166], никому  не  отдам
своих воспоминания детства, юности, ни  минуты не сомневаюсь  в России. Но к
Вашим "активистским" призывам органически глух, они  меня просто не трогают.
Давайте  лучше смиримся.  Смирение -- лучшая сила. "Брань святая"  не
выдумывается... Когда нужно, -- камни возопиют. А теперь не только камни, --
но и народ безмолвствует. Не доспели сроки.
     Ну, это дело длинное. Если захотите написать, буду душевно рад. Хочется
проверить себя, -- а мы с  Вами умели славно беседовать. Если хотите, я  Вам
пришлю свои книжки. Очень хотелось  бы Вашего  откровенного, от сердца и  от
разума  отзыва. Если  у  Вас  есть  что-либо  напечатанное  --  может  быть,
пришлете? Правда, Вы  в статье пишете, что с теми, кто  "думает об  эволюции
большевиков", нечего и разговаривать: но так ли это? Да  и только ли об этом
можно   говорить?   Die   Welt   ist   tief   und   tiefer   als   der   Tag
ged(cht.[167]  Посылаю  Вам  свою  последнюю  статью о расколе  у
большевиков[168]:   имейте   только  в   виду,  что   это   пишет
"внутрироссийский  интеллигент".  Формулы эзоповские[169].
Но, кажется, сказал, что было можно и нужно. Всего хорошего.
     Ваш всегда Н.Устрялов.
     P.S. Напишите о себе.


     Письмо Н.А.Цурикова [Н.В.Устрялову].

     Прага, 22 декабря 1926 г.

     Я  умышленно задержал  свой ответ, Николай Васильевич, чтобы  письмо не
было написано  "сгоряча"  и не  явилось  голосом  только совести  для  меня.
Чрезвычайно я  был  удивлен, получив  Ваше письмо, книжку, посвященную Вашей
матери[170], с надписью и статьей. Мне и  сейчас неясны  причины,
цели и смысл этого.
     Скажу    Вам   откровенно,   если   бы   я   получил    все    это   от
Бобрищева-Пушкина[171], я  бросил бы все это в печку, не отвечая.
Но и Вам  я не  считаю ни нужным, ни возможным отвечать по существу и Вашего
письма, и  Вашей публицистики. За время эмиграции я порядочно писал, но  мое
отношение к слову от этого не изменилось: проституционным оно не стало...
     Я  бы  понял   психологически  Ваше  письмо,  если   бы  оно  было   от
"Шаляпина[172]"  или "Айседоры Дункан[173]",  т.е.  от
человека органически беззаботного в отношении идейных и политических граней.
Но то,  что  и Вы и  я  пишем, полагаю, является для  нас  основным и
касается   одного    и    того    же    вопроса,    для    обоих    нас   не
второстепенно-неинтересного,  а первого и решающего. Вы думаете и  пишете (я
сознательно  отвечаю  не  на Ваше  письмо,  а  на Ваши  книги  сейчас),  что
Сталину[174] надо помогать  и сочувствовать,  я думаю, что в него
надо  стрелять.  Что  же,  спрашивается, это все еще "литературные  шуточки"
молодых студентов на предмет вящего эпатирования? Я и в Университете этим не
занимался, а теперь  и подавно мне не до шуток. С другой стороны, я бы понял
Ваше письмо и его отправку мне, если бы Вы прочли мою подпись под статьей, а
не  самую статью, да  и то не  в органе  П.Б.Струве. Понял бы, как  условное
желание  узнать, что человек думает. Но Вы прочли  мою  статью и частично на
нее отвечаете в письме. В этих условиях "обмен произведениями" и переписку я
бы  чувствовал,  как  неуважение к  своим  и корреспондента убеждениям. Я не
"профессионал". И кроме того по-прежнему совесть считаю  более  человеческим
свойством, чем "рассудок". Поэтому пишу, что думаю, и в чем убежден.
     Но  Вы просите  откровенного  мнения. Честность  между людьми,  бывшими
когда-то близкими, не может  быть подменена любезностью, и потому, не любя и
не чувствуя ни  удовольствия, ни  вкуса  к  резкостям  в  личных отношениях,
считаю все-таки нужным исполнить Вашу просьбу.
     Я  прочел все  три книги, о  которых  Вы пишете. И должен сказать,  что
никто еще (и  не в  силу личного  знакомства, а безотносительно к этому)  не
вызывал  во мне  такого  чувства  негодования и  возмущения, а  временами  и
отвращения и тем, что Вы писали, но еще более тем, как все это
сделано и преподнесено. Ни о приятии всякой "России", ни о мнимом "смирении"
я писать  не буду; для спора, полемики и вообще обсуждения по  существу в
письме всего этого уже перейдена известная грань этой возможности. Такая
полемика могла  бы  иметь  место  в  печати,  на  митинге,  но  не  в личном
разговоре. А  о  том, как все  это  сделано,  т.е. просто давая  свою
оценку Вами написанного после  гибели  Колчака,  я вижу 1) ловкую  и целевую
подмену персональной подлости  большевиков "стихией  народной революции", на
предмет оправдания  и  отвлечения  внимания, 2)  сознательное завуалирование
мерзости  ближайшего  туманом   мнимых   исторических  далей  и  тухлятинкой
поэтических языкоблудий,  3)  органический  порок  аморально-"эстетического"
подхода   ко   всем   политическим   проблемам.   Тютчев[175]   и
Соловьев[176] в качестве острой приправы  к Зиновьеву и Ильичу --
это, несомненно, "высокая марка" для хорошего "гурмана". Но мне вообще чуждо
кокетство и отвратно кокетство с кровью и убийцами (о  "теоретичности" можно
было говорить 18-летнему студенту,  одинаково жадно глотавшему  Трубецкого и
Блока[177],  Евангелие,  "Незнакомку",  Розанова[178],
"Кривое  Зеркало"[179], ночной  трактир, философию и т.д., и т.д.
Теперь о другом идет разговор, и мы уже не дети).
     Эта оценка безотносительна к  слухам о  Вашей  деятельности в  качестве
"попечителя харбинского учебного  округа"  и  оценке  Вами написанного,  как
бывшим министром Колчака.
     Если  бы  Вы были сознательным провокатором  -- разлагателем  и  притом
действительно "внутри-российским", тогда объективно можно было
бы иначе  расценить  Вашу работу. Но  это, по-видимому,  не так.  Если Вы  и
разлагаете,   то   другую  сторону.   Харбинская   же   "внутри-советскость"
представляется мне весьма  "относительной". Поведение "товарищей" на Дальнем
Востоке,   благодаря  близости  Чан-Тзо-Лина  напоминает  мне  больше  всего
поведение  жениха (скрывающего, что он беглый  каторжник) и прикидывающегося
до  поры  до  времени  в  доме  невесты  с  хорошим  приданым  --  приличным
джентльменом.
     Вы понимаете, что раз  я так  оцениваю Вами написанное, то единственно,
что я могу сделать, это вернуть Вам все Вами присланное.
     Реально-политической ошибочности Ваших прогнозов я не касаюсь.





 
 
Страница сгенерировалась за 0.101 сек.