Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Документальные

Николай Васильевич Устрялов. - Политическая доктрина славянофильства - Проблема прогресса - Корреспонденция Николая Устрялова

Скачать Николай Васильевич Устрялов. - Политическая доктрина славянофильства - Проблема прогресса - Корреспонденция Николая Устрялова

      13.

     В   древности   Гераклит,   в   новое  время  Ницше  нашли
глубочайшее  выражение  чувству  и  сознанию  этой   неизбывной
трагичности  жизни. Все мировые религии включают в себя моменты
трагического  жизнечувствия,  преодолевая  их  высшими   своими
утверждениями.   В   комплексе  религиозного  сознания  трагизм
становится не только свидетельством несовершенства эмпирической
жизни, но и залогом ее причастности совершенству, обетованием и
знаком ее осмысленности. Трагедия "возвышает душу": это отметил
еще Аристотель. В трагедии есть нечто искупительное, очищающее.
И образ ее -- красота:

                        Кто познал тоску земных явлений,
                        Тот познал явлений красоту.

     Земные явления "тоскуют",  ибо  они  эмпирически  немощны,
распяты  в  пространстве  и  текучи во времени, но вместе с тем
внутренно насыщены Всеединством, носят в себе образ  полноты  и
совершенства.   Отсюда   --   идея   Эроса   в  ее  потрясающем
платоновском понимании.
     Томление и тоска тварного мира,  водомет  смертной  мысли,
жадно  рвущейся  к  небу  и  фонтаном  в брызгах свергающейся с
высоты, пучины антиномий и в жизни, и в сознании,  яблоко  Евы,
коршун  Прометея,  голубой цветок, синяя птица, -- разве это не
документы мировой трагедии,  которую  некоторые  с  досады  или
отчаяния готовы называть комедией?
     Но  такова  своеобразная логика нашего удивительного мира,
что  и  здесь  неутолимая  скорбь  перемешана   с   неистощимой
радостью.  Жизнь  трагична, но и прекрасна. Недаром двойственна
природа Эроса, сына Пороса и Пении, обилия и скудости. Не  будь
роковой  ущербности  человеческой  природы, не было бы и высших
напряжений человеческого блаженства. Все  наши  земные  радости
суть  радости становления. В переменчивости и текучести, в том,
что "все проходит", -- не только порочность нашей жизни,  но  и
неизъяснимая  ее  прелесть  для нас. И если даже прав Федоров и
"утраченные вернутся", восстановленные и  переделанные  властью
знания,  все же для нашей, земной психологии -- "того мгновенья
жаль, что сгибло навсегда, его не воскресить"... Поэтому  и  не
доступна  человеческому  постижению райская вечность блаженного
совершенства, что не дано нам иначе, как "зерцалом в  гадании",
проникнуть  за  пределы  наличного  мира, поврежденного в своих
первоисточниках, тронутого злом, поддающимся  истреблению  лишь
вместе     с     определяющими     категориями     эмпирической
действительности. Чем интенсивнее жизнь, тем глубже ее радость,
но и тем напряженнее неразлучное с нею томление духа. Ошибается
тот, кто судит о звуках  небес  по  скучным  песням  земли,  но
покуда живет земля, никому не отнять у нее ее песен...
     Величайшие  творения  духа  человеческого предстоят живыми
знаками расщепленности,  трагичности  мира  и,  вместе  с  тем,
сосудами красоты, чающей полноты совершенства. Сознание суеты и
бессмыслицы  озаряется в них интуицией вечного смысла.*) Но что
в художественном порыве звучит призывом, чаянием, символом,  то
метафизика  и  религия  стремятся  раскрыть  в  системе идей. У
блаженного Августина, например, гениально передано это всеобщее
"красноречие вещей", пораженных злом в сфере земного града,  но
коренящихся  естеством  своим  в  царстве сущего Добра. Система
вселенной  рисовалась  ему  гармонией,  требующей   для   своей
реальности  иерархии слав и, следовательно, включающей в себя и
моменты убыли, элементы  несовершенства,  перестающие,  однако,
быть  таковыми  в единстве общего синтеза: "творения высшие, --
читаем в "Исповеданиях", -- лучше низших, а все  вместе  взятые
еще  лучше и самых лучших, рассматриваемых в отдельности" (VII,
13). С этой  точки  зрения,  и  самое  зло  получает  некоторое
относительное   "оправдание",  обретает  условный  смысл:  "как
картина с черным цветом, так и  совокупность  вещей,  если  кто
сможет  окинуть  ее  взором,  представляется  прекрасною даже с
грешниками, хотя безобразие их, когда они рассматриваются  сами
по себе, делает их гнусными" (De civitate Dei, ХI, 23).
     Мировой   смысл   --   в   живом   и  творческом  синтезе,
всеединстве.  Но  нет  этого  синтеза,  нет  всеединства,   как
реальности,   в   условиях   внешнего   опыта,  в  сфере  нашей
временно-пространственной     действительности.     Трагическое
миросозерцание  вытекает  имманентно из эмпирических наблюдений
мира и размышлений над ними. Разрешения, победного  преодоления
трагедии не дано вне срыва эмпирии, "прыжка мира и человечества
в  Абсолютное"  (Эрн),  вне  метафизического  или  религиозного
утверждения Всеединства. Последнее слово позитивно-трагического
миросозерцания, его высший взлет и заключительная высокая  нота
-- эстетический  amor fati, "огромное, безграничное утверждение
всех вещей", приятие трагедии, как  самодовлеющей  эстетической
ценности.  В  Ницше  этот  круг  идей  представлен едва ли не с
исчерпывающей силой. Близки были к нему  и  наши  замечательные
писатели,    Герцен    и   К.   Леонтьев;   но   у   последнего
пессимистический  эстетизм  все  же   осложнялся   своеобразной
прививкой  религиозного  комплекса,  в свою очередь окрашенного
эстетически. В наши дни эстетическая концепция жизни и истории,
как "возвышенной бесцельности", усвоена Шпенглером в его Закате
Запада.
     Однако, по существу своему, "приятие"  трагедии  не  есть,
конечно, ее преодоление. Как похвала призраку не превращает его
в  реальность,  так  прославление слепого рока не откроет в нем
Промысла. Если трагедия абсолютно неотменима, безысходна,  если
она  не  "снимается"  ни  в каких планах, значит, окончательная
победа остается за бессмыслицей, а не  за  смыслом.  Но  всякое
приукрашивание,   "утверждение"   бессмыслицы  --  бессмысленно
вдвойне; оно громоздит ложь на  пустоту.  И  обличаются,  таким
образом,  как  бы  два  лика  самой  красоты,  вернее, лик ее и
личина, мнимое подобие: во спасение и в погибель. В  эстетизме,
ставшем  самоцелью,  таятся  скользкие  соблазны:  златотканный
ковер накинут над бездной.
     Отсюда  --  надрыв  Ницше,   духовные   метания   Герцена,
тоскующее  декадентство Шпенглера. Глубоким умам тяжко в рамках
действительности  мира  явлений.  Они  видят  ее   хаотичность,
противоречивость,  засевшее в ней зло. Они слишком зорки, чтобы
верить в возможность исцеления на эмпирических путях; застывший
рай  земной  для  них  невозможность,  бесконечный   позитивный
прогресс  --  унылая  фальшь.  Но  им субъективно заказаны иные
пути; цельного лика бытия,  высшей  реальности  Всеединства  не
открывает  им  ни умственный их взор, ни нравственное сознание,
ни даже эстетическая устремленность. Точнее,  "интеллектуальная
совесть"  ревниво  диктует  им неизменную прикованность к одной
лишь  "научной"  картине  мира,  будь  она  кисти  Эвклида  или
Эйнштейна.  И,  не в силах вырваться к живому предмету из плена
формальных абстракций науки, в то же время остаются они лицом к
лицу  с  нашей  преходящей,  текучей,  призрачной,  жестокой  и
нежной,  отвратительной  и  прекрасной, страдающей и радующейся
пестрой земною жизнью, тщетно черпая  утешение  в  ее  неверной
прелести.   "Все   кончается,  только  музыка  не  умирает"  --
храбрился несчастный Блок, задыхаясь в роковой пустоте.





 
 
Страница сгенерировалась за 0.0491 сек.