Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Документальные

Николай Васильевич Устрялов. - Политическая доктрина славянофильства - Проблема прогресса - Корреспонденция Николая Устрялова

Скачать Николай Васильевич Устрялов. - Политическая доктрина славянофильства - Проблема прогресса - Корреспонденция Николая Устрялова

      14.

     Да, музыка -- великая и удивительная  вещь;  это  понимали
еще  пифагорейцы.  В  бесформенном  бытии  и сплошном динамизме
звуков, составляющих музыкальное произведение, даны, по формуле
русского философа, -- "подвижное единство в  слитости,  текучая
цельность  во  множестве". Наглядно сокрушается мир механизма и
косных   формально-логических    абстракций.    Непосредственно
улавливается беспредельная существенность потока.
     Музыка,  как  некий идеально-реальный символ, -- последнее
слово    натурализма    и    первое    слово    онтологического
мировосприятия.  Своего  рода  "златая  цепь",  связующая планы
бытия. И, естественно, весь  так  называемый  "прогресс"  может
быть  выражен  в  музыке,  "переложен  на музыку". Уяснен через
уподобление стихии музыки.
     Музыкальная  драма  мира  развертывается  в  длинном  ряде
актов.  По замыслу и масштабу своему она, естественно, сложнее,
богаче и глубже симфоний Бетховена, мистерий  Вагнера.  Но  эти
великие  творения  духа  человеческого,  быть  может,  способны
служить некоторым ее подобием, образом.
     Можно ли говорить о "прогрессе" в отношении к музыкальному
произведению?  Разве  не  все  его  акты  и  фразы  осмысленны,
оправданы,  нужны  --  в индивидуальной их качественности, в их
плодотворном противоборстве, в их общем нерасторжимом единстве?
Разве целое не живет в своих частях  и  разве  части  не  живут
целым,  питаясь  его энергией? Центр -- всюду; в каждом моменте
-- жизненное    средоточие    органической    полноты.    Иначе
заключительный  аккорд  мог  бы  с  успехом  заменить собою всю
пьесу.
     Идея, "идеал" музыкальной симфонии -- не в ее финале, а  в
целокупности  ее,  всеединстве.  Ни одна ее деталь не выступает
изолированно, все ее тоны и аккорды сращены и взаимопроникнуты,
все такты сочетаны в идеальном внутреннем единстве.  Восприятие
мелодии    слитно    соединяет    и   перерабатывает   все   ее
последовательности,  снимает  раздельность  звуков,  вдвигаемых
один  в  другой.  Отсюда утверждение, что в музыкальном времени
нет прошлого.*)
     Так и мировая история. Она тяготеет к идеалу, насыщена им,
томится по  нем  и  воплощает  его,  но  бесплодно  искать  его
торжества  в  начале  ее,  середине  или  в  конце.  Он  всю ее
проникает собою, он -- везде и во всем, он -- в ее логике, в ее
динамике, диалектике, в ее нарастающих и спадающих ритмах.
     Из этого не следует, что все моменты исторической симфонии
одинаково интенсивно  и  полно  отражают  в  себе  всеединство.
Существует  иерархия  моментов,  не  нарушающая  их  формальной
равнокачественности, неповторимой значимости  каждого  из  них.
Различна  мера  их  приближения  к совершенной полноте, степень
раскрытия и неустранимого умаления в них безусловного бытия.  В
идеальном   всеединстве   обителей   много.  И  в  малой  капле
отражается солнце.  Но  малая  капля  от  этого  не  становится
океаном, как и океан, в свою очередь, никогда не заменит своими
бликами живых солнечных лучей.**)
     Каждый   исторический   момент   заряжен  своим  идеальным
смыслом, своим аспектом идеала, носит в себе свою "обитель".  В
эмпирической  своей  данности  он может и отклоняться от своего
идеального смысла, подобно тому, как и композитор может  же  по
слабости человеческой "испортить" то или другое место симфонии,
или  музыкант -- "провалить" ее исполнение в отдельной части, а
то  и  целиком.  В  этом  то  и  козни  живущего  в  мире  зла,
неразрывного  с  мировою  свободою, творческим тонусом творимой
истории.
     И  ясно:  если  кроме  эмпирического  плана  нет  никакого
другого,   трагедия   зла  неразрешима.  Композитор  ошибся  --
симфония    испорчена.    Музыкант    сорвался    --    концерт
скомпрометирован. Трагедия неизбывна. История не удалась.
     Только  в  другом  плане,  --  идеальном  по  отношению  к
эмпирической  наличности,  но,   вместе   с   тем,   наделенном
реальностью  высшего  порядка, -- преодолеваются ошибки и срывы
двусмысленной,  хаотической,  эмпирии.   Композитор   не   смог
адекватно  воплотить  открывшуюся ему симфонию, -- но "идея" ее
реальна в царстве музыкального бытия. Оркестр оказался неудачен
-- музыкальное откровение само по себе от этого не терпит убыли
в своей качественной завершенности.
     Эмпирическая история не удается, срывается в  катастрофах,
растет рожденная в тварной свободе сила зла, -- идеальный смысл
мирового  процесса  пребывает незыблемым в безмерной реальности
всеединства. "Прогресс" --  не  в  смене  одного  эмпирического
состояния  другим, а в преображенном сохранении, восполнении их
всех; в устремленности их к совершенству, всевременному  бытию.
И  при  всех перебоях и срывах звучит в конкретной исторической
жизни   лейт-мотив   совершенной    полноты    всех    качеств,
несказанного,  превозмогающего  избытка,  как  смысла  и высшей
цели. Можно даже предположить, что есть условное,  ограниченное
благо  в  тяжких  испытаниях  исторической  судьбы,  горестях и
бедах: они  вскрывают  иллюзорность  преходящего  благополучия,
сокрушают  самодовольство  отвлеченных  начал  и, обличая мираж
суетного лжепрогресса,  обращают  мысль  к  исканию  нерушимой,
негибнущей жизни. Лишь в полноте бытия совершенство, и трагедия
мира   есть   в   основе   своей   проклятие   раздробленности,
раздельности,  неотвратимой  неполноты.  Отсюда  и   страдание,
отсюда и тоска -- символы смысла в бессмыслице, залоги вечности
в потоке времен.
     Так  трагическое  миросозерцание,  увенчивающее позитивное
раздумье о природе и судьбах истории,  усваивается  в  качестве
подчиненного    момента    и    затем    преодолевается   иною,
транспозитивной картиною мира. Несравненное по яркости  и  силе
преодоление  трагического сознания при глубочайшем уяснении его
относительной  значимости  дано,  как  известно,   христианской
религией  и  философией в идее Голгофы. Другим великим религиям
также знакомы элементы аналогичной системы идей.*)





 
 
Страница сгенерировалась за 0.1083 сек.