Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Фридрих ГОРЕНШТЕЙН - Куча

Скачать Фридрих ГОРЕНШТЕЙН - Куча

   Так за беседой миновали Сорокопут и Токарь переезд,  бараки,  тран-
шею,  очевидно,  начало той самой, в которую свалился Аркадий Лукьяно-
вич, и сохнущую на веревках целую роту мужских кальсон. Пахло мазутом.
Это была уже местность фабрично-железнодорожная.
   - Далеко Михелево?  -спросил Аркадий Лукьянович, который изрядно ус-
тал, передвигаясь на одной ноге.
   - А мы к Михелево не идем,  ответил Токарь,  мы к шоссе. Устали, да?
   - Устал,  сознался Аркадий Лукьянович,  отдохнуть бы малость.
   Помимо усталости, всю дорогу Аркадия Лукьяновича мучил мешок, отни-
мая последние силы. Старался не смотреть, да нет-нет и глянет.
   "Чудинихи кости,  влезло в голову,  которую Подворотов платком уду-
шил.  За занавеску не поглядел,  так хоть бы в мешок..." -нет-нет,  да
глянет.
   И не выдержал, попросил:
   - Анатолий Ефремович, можно мне в мешок заглянуть?
   - Зачем? -удивился Токарь.  Разве скелет никогда не видели?
   - Любопытно.
   - Ладно, видно, научное любопытство у вас.  И приоткрыл мешок.
   Это была  отполированая временем широкая крестьянская кость,  видны
были остатки грудной клетки,  в которой некогда куковало давно  исчез-
нувшее сердце.  Скелет же 97-летнего убийцы был по-прежнему упрятан во
все еще жадную к жизни, потребляющую сладости, сахар глиняную плоть.
   Холодная испарина оросила лоб и шею Аркадия Лукьяновича,  его глаза
закатились, живот подобрало.
   - Да вам  совсем  худо,   услышал  Аркадий Лукьянович очень далекий,
слабый голос,  который,  однако, постепенно начал приближаться и взор-
вался паровозным звуком, оглушив: -О-о-о-о!
   - О-о-о,  сознался Аркадий Лукьянович,  о-о-о!
   - Так, может, в Котлецы? Там больница неплохая.
   - Нет, в Москву...
   - Вот что,  сказал,  подумав, Токарь.  Я вас пока в котельню посажу,
а сам на шоссе. Котельня недалеко, согреетесь.
   - Согласен,  ответил Аркадий Лукьянович.
   "Еще как,  еще как согласен",  ответил бы он,  если б знал заранее,
что встретит в котельной человека своих кровей,  циника, скептика. Вот
чего ему не хватало в продолжение этих страшных суток его "хождения  в
народ".  Вольтеровской  веселости перед мертвой ямой,  полной страшных
вопросов бытия.  Перед ямой-убийцей,  к которой ведут протоптанные  по
бездорожью индивидуальной судьбы тропиночки,  тропочки мелких неприят-
ностей.
   - Офштейн Наум Борисович,  морской инженер.  Ныне истопник.  Точнее,
ныне инженер-кочегар.
   А в  глазах  не ясный свет солнца -мудрый свет луны.  Вместо золота
-не медь,  серебро.  Отнят день,  осталась ночь, брошенная убийцами за
ненадобностью  из-за  официального  статуса своего.  Осталась катаком-
ба-котельня, чисто прибранная, с гудящей топкой и полками книг.
   - Морской инженер?
   - Да, со стажем и научной степенью кандидата. К доктору не добрался.
Вот-вот, но не добрался.
   - Наверно, были неприятности?
   - Умеренные. В том смысле, что я был к ним готов. Настоящие неприят-
ности всегда неожиданные,  неприятности,  в приход которых не  веришь.
Моя фамилия Офштейн,  по-русски переводится -встать! Я всегда чувство-
вал,  что рано или поздно мне скажут: Офштейн -встать! Вот я и встал и
вышел...
   - А как теперь?
   - Я жизнью  нынешней доволен.  Никогда раньше у меня не было столько
свободного времени,  никогда раньше я так много не  читал,  и  никогда
раньше  меня  так  не ценило начальство.  Я ведь в районе единственный
непьющий истопник.  И с коллегами моими,  истопниками,  у меня замеча-
тельные отношения,  что нельзя было сказать о моем прошлом коллективе,
включая обоих замов Ивана  Ивановича  -Рахлина  и  Рохлина.  В  общем,
очень, очень...
   В котельной было тепло,  уютно и как-то безопасно.  И Аркадию Лукь-
яновичу подумалось, что университетские, академические и прочие учреж-
дения нынешней интеллигенции представлялись ему теперь по воспоминани-
ям более хрупкими, неустойчивыми, готовыми в любой момент обрушиться и
придавить находящихся там обитателей.
   - Значит, вы считаете, что для интеллигенции настало время уходить в
пастухи? Образно говоря, пасти стада фараона?
   - Ну, так крайне я не думаю.  Однако творчество -дух,  а не  статус.
Встречный поток не исключен.  Академик-пастух и пастух-академик.  Так,
впрочем,  было в библейские времена. Академики-книжники сверху, пасту-
хи-пророки снизу.
   - Ну, библейские  времена невозвратимы,  сказал Аркадий Лукьянович,
кроме того,  тогда интеллигенцию еще не приручили.  Не только Пифагор,
но даже Лейбниц или Ньютон еще существовали в диком, независимом виде.
Наука и культура жили все-таки еще в природных условиях. Их еще не по-
садили  на  цепь и не заставили бегать по государственному двору,  они
еще не брали пищу из рук. Конечно, главная мозговая кость манила всег-
да,  но тогда ее бросала сама наука или культура.  Вспомним спор между
Лейбницем и Ньютоном о приоритете в исчислении бесконечно малых  вели-
чин.  Тщеславный спор о том, кто первым ощутил дыхание Абсолюта, дыха-
ние нуля,  оставаясь при этом живым.  Возможно ли ныне подобное чистое
тщеславие, не заглушено ли оно спором за государственные почести? Цель
была еще велика,  методы мелки,  вплоть до обвинений в адрес Лейбница,
будто,  переписываясь с Ньютоном,  он узнал о его открытиях из частных
писем и присвоил эти открытия себе.  Впрочем,  метод,  даже творческий
метод, всегда бывает мелок по сравнению с целью. Цель всегда связана с
философией,  с Божеством,  с идеализмом,  с культурным целым, метод же
-это технология, это материальное.
   - Материальное,  эхом отозвался Офштейн,  цель науки государственным
потребностям всегда вредна, методы необходимы. Вот такое противоречие.
Так оставим же академикам методы,  а цели возьмем с собой как ненужный
официальности хлам.  Сколько они еще протянут на отсеченных  от  целей
методах?  Ну,  пятьдесят, ну, сто пятьдесят лет. Уже теперь методы все
более и более теряют силы.  Они существуют,  они приносят  пока  успех
только из-за грандиозных целей,  которыми были рождены.  Это, извините
меня, басня старика Крылова. Жрут методы-желуди и рылом подрывают кор-
ни дуба, на котором эти желуди растут... Ха-ха-ха... Ха-ха-ха...
   Так они беседовали за закрытыми дверьми, за прочным крюком, который
предусмотрительно набросил Офштейн, когда Токарь, оставив Сорокопута в
теплой котельной, ушел на холодный ветер, к шоссе, ловить для больного
такси.




 
 
Страница сгенерировалась за 0.1027 сек.