Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Фридрих ГОРЕНШТЕЙН - Куча

Скачать Фридрих ГОРЕНШТЕЙН - Куча

   Библейский человек после катастрофы, после безлюдья рад любому пер-
вому  встречному  человеку.  Но второго человека он уже должен искать.
Третий же - безразлично, кто будет, если найден второй.
   Впрочем, до третьего они еще  поговорили  в  свое  удовольствие,  и
больная левая нога,  как бы заключив с бывшим своим хозяином мир, дип-
ломатично их разговору не препятствовала.
   - Вот в одной из тех книжек,  сказал Офштейн, указав на полку с кни-
гами,  в одной из этих книжек,  которые я начал читать,  став истопни-
ком, сказано о прямой линии материальной жизни между обезьяной и лопу-
хом... И один из наивных идеалистов ХХ нашего российского века обруши-
вается на этих детей Тургенева с такой силой благородного рыцарства  и
расходует себя дочиста в борьбе с ветряными мельницами настолько, что,
когда перед ним и ему подобными встали простые проблемы текущей  рево-
люционной практики, они внуками Тургенева оказались полностью затопта-
ны,  обнаружив свое бессилие. Так произошло, потому что внуки эти ясно
отделили цель от методов,  самого Тургенева оставив тоже на другом бе-
регу, среди пугающих птиц и наивных идеалистов ветряных мельниц. Более
того,  внуки выиграли также и теоретический спор, умело завлекая наив-
ного идеалиста на поле,  выгодное себе, между обезьяной и лопухом. А в
этом промежутке прав не только Дарвин,  но и Фейербах, заявляющий, что
его сердце отвергает религиозное утешение.  Действительно,  какое  тут
утешение,  если начало жизни ха-ха -обезьяна, а конец жизни ха-ха -ло-
пух? К тому же идеалист всегда впечатлителен, поскольку идеал неосяза-
ем. А впечатлительность при чрезмерном напряжении переходит в истерич-
ность.  Поэтому некоторая грубость суждений идеалисту не вредна, дейс-
твуя успокоительно, проясняя взор. И к Дарвину надо бы было по крайней
мере отнестись повнимательней. Подумать, отчего же это человек религи-
озный и от религии не отрекшийся верит одновременно в обезьяну? Может,
между моментом создания глиняной основы,  придания этой основе формы и
одухотворения глины прошли как раз те самые многие миллионы лет эволю-
ции? Вот такие вопросы, будоражащие нервы. И вот как идеалисты запута-
лись в своих нравах-идеалах, как в сетях. А моего деда, аптекаря, пос-
лушать не захотели.  Мой дед вовремя сказал своему сыну, Борису, моему
отцу: "Боря, скоро грянет буря",  и он оказался неплохим буревестником
революции.
   Последнее Офштейн сказал с жаргонным акцентом,  очень смешно и зас-
меялся.
   - Ха-ха-ха! -услышал  Аркадий  Лукьянович  и свой вольтеровский смех
международного агента-интеллигента,  плетущего в подпольной  котельной
заговор международной интеллигенции.
   - Когда я смеюсь над смешным,  утирал глаза Офштейн,  то, как сказал
Маркс, это значит, что я отношусь к нему серьезно.
   - Главная беда народников,  по-моему,  сказал Аркадий Лукьянович,  в
том,  что, идя в народ, они хотели не научиться крестьянскому, а разу-
читься всему некрестьянскому.  Впрочем,  думаю, если бывший приват-до-
цент видел вдруг несущую на коромысле в„дра бывшую выпускницу институ-
та благородных девиц,  он вполне мог сказать:  "Мадам, силь ву пле, эк
вас, мадам, скособочило".
   И опять смех заговорщиков.  Так смеются близкие друзья или влюблен-
ные.  Так смеялись он и Оля, когда вместе еще планировали общую жизнь,
общий заговор против остального мира.
   "Никаких воспоминаний  об  Оле",   восстала  левая нога,  возразила
болью, давно не напоминавшей. Аркадий Лукьянович поморщился.
   - Что, болит нога?  -спросил Офштейн.  Я вам сейчас дам  таблеточку,
успокоит.
   Он поднялся,  ладный  в  своей чистой спецовке,  подошел к аптечке,
взял таблеточку и налил воды в чистый стакан.
   В этот момент в дверь застучали.
   - Вот ваш милиционер идет.  Пора расставаться.  Если не  возражаете,
обменяемся телефонами.
   Однако это был не Токарь,  всерьез застрявший на пустынном холодном
шоссе, а коллега Офштейна, истопник.
   - Здравствуй, Нюма,  сказал он,  входя и неся на лице визитную  кар-
точку - алкоголик.
   - Здравствуй, Степан,  ответил Офштейн.
   - О,  воскликнул Степан,  здесь пьют!
   - Воду.
   - Какая вода! Это ты мне говоришь! Я же своих за километр вижу. Я же
их по лицу узнаю. А у этих непьющих такие лица ехидные. И так они нам,
пьющим, завидуют. Верно, товарищ?
   - У товарища лицо не пьяное, а больное,  сказал Офштейн.
   - Другое дело.  Раз больной,  никаких претензий.  Ну, а по профессии
кто будет товарищ не пьяный,  а больной?  -спросил Степан, по-прежнему
обращаясь к Офштейну, видно, стесняясь прямо заговорить с незнакомым и
явно не местным человеком.
   - По профессии я математик,  ответил Аркадий Лукьянович.
   - Тогда вообще все правильно,  сказал Степан,  что я,  математики не
помню,  что ли?  Корень петрушки двух чисел...  Да...  Плюс выдающееся
произведение первого числа на второе. Или тело Архимеда, погруженное в
жидкость... Проблема только, в какую... Вот нас после работы оставляют
слушать лекции о пользе безалкогольной жидкости.
   - Не беспокойся, Степан,  сказал Офштейн,  был "Союз за освобождение
рабочего  класса",  будет  "Союз  по  освобождению  рабочих от кваса".
Ха-ха!.. Хи-хи!.. Ты чего пришел?
   - Знаешь ведь, за сигаретами. Сегодня меня к следователю вызывают по
делу Коли Диденко.  Нервничать буду,  так хоть твоих приличных покурю,
из столицы.  А то местные горло дерут, да и нервы горло давят, так что
ни слова не скажу. А не скажу, кашлять буду, следователь подумает, за-
пираюсь. Это все Петьки Воронова дела, передовика-профсоюзника.
   - Бывшего,  сказал Офштейн,  Воронов тоже в бунт подался,
   в недовольство... Ты на кого котельную-то оставил?
   - На практиканта из ремеслухи...
   Степан снял трубку настенного телефона.
   - Алле... Сашок? Как делы? Приходил? Ты сказал, что меня нет?л10
   - Тута ты,  с шумом распахнув дверь,  сказал  одутловатый  детина  с
темной  повязкой  на левом глазу,  чего ты бегаешь от меня,  Мирончук?
Совесть рабочая у тебя есть?
   - Поздоровался бы,  Воронов,  сказал Степан,  вот кочегара  Офштейна
еще сегодня не видел. И вот товарищ из Москвы.
   - Ах, из Москвы...  Ну что там?  На Мавзолее высоко стоят, от народа
далеко.  А в Польше,  например,  я по телевизору видел,  правительство
прямо руки протягивает, достает народ.
   - Мало ли  что!  -возразил  Степан.   В Америке правительство вообще
среди народа ходит. Но это не значит, что так правильно. Верно, Нюма?
   - Мое дело вопиющее,  товарищ москвич,  обратился к Аркадию Лукьяно-
вичу  Воронов.  Вот вы человек свежий,  не местный,  посудите сами.  Я
бригадир передовой бригады экскаваторщиков  треста  "Облстроймеханиза-
ция".  Фамилия моя Воронов Петр Васильевич. Работал я на строительстве
теплоцентрали.
   - Той самой канавы, куда вы, Аркадий Лукьянович, свалились,  вставил
Офштейн.
   - А вы  не всовывайтесь!  -повернул волчью голову в сторону Офштейна
Воронов и обнажил желтые клыки.  Здесь пока не  кнессет,  а  советская
котельня. Так вот, пришел я после смены мыться. Баня на территории за-
вода. Кочегар Диденко. Дал ему три рубля, чтоб он пустил горячую воду.
Помылся,  прихожу,  в  кармане брюк нет тридцати рублей.  Я к Диденко,
поскольку больше никого не было.  А он лом схватил и слева по  голове.
Глаз  левый выбил,  мог убить.  Не знал я,  что он уже три раза сидел.
Знал бы,  плюнул бы на тридцать рублей. Теперь у него восемь лет стро-
гого  режима,  а у меня вставной глаз.  Да и то пользоваться глазом не
могу,  все более распалялся Воронов,  нигде порядка нет. У меня правый
глаз голубой, а московский завод протезирования прислал мне левый глаз
черный. Такого при Сталине не было, чтоб над рабочим человеком издева-
лись.  Если  б  Сталина не отравили,  мы б уже имели бесплатный хлеб и
колбасу.
   - А я-то здесь при чем?  -сказал Степан.  Я,  что ли, эту бесплатную
сталинскую  колбасу  у тебя отнял или черный глаз прислал?  Чего ты за
мной бегаешь, меня в свои доносы вставляешь?
   - Как при чем?  Я дело на пересмотр подал.  Его расстрелять мало. Он
общественную опасность представляет.  Он тебе, Мирончук, ножом угрожал
в бараках у стрелочников?  Угрожал,  свидетели есть. Вот ты и подтвер-
дить должен.  А как же? У меня мать престарелая, мне ей помогать надо.
С чего? С пенсии?
   - Молись,  сказал Степан,  может, Бог поможет.
   - Бог,  насмешливо сказал Воронов,  он поможет,  Бог.  Мать моя ста-
рая,  она молится. Я говорю, тебе Бог копейку хоть даст, молись не мо-
лись.  Она отвечает: ты мой Бог. А на какие средства я буду Богом? Мне
обязаны платить как за производственную травму.
   - Избит на производстве,  сказал Офштейн.
   - А вы не вмешивайтесь!  -побагровев от злости и горя, крикнул Воро-
нов.  Дайте русским людям меж собой поговорить...




 
 
Страница сгенерировалась за 0.0561 сек.