Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Фридрих ГОРЕНШТЕЙН - Куча

Скачать Фридрих ГОРЕНШТЕЙН - Куча

   Смешно... Но чем же,  кроме церемониальной внешней стороны, отлича-
ются труды наших диалектиков с академического Олимпа?  По крайней мере
в Токаре-милиционере есть гордость первобытного дикаря-охотника,  еже-
суточно отдающего свои физические силы, которые так же эксплуатируются
Центром  и  которыми Центр живет.  И потому его наскальный марксизм не
имеет прямого отношения к его труду, а является забавой и ритуалом при
свете  костра.  "Не  вникая",  милиционер Токарь находится в состоянии
умственного равновесия, а значит, способен и на доброе. Но что поддер-
живает платежную силу академика-олимпийца?
   В отличие  от улитки,  будучи существом высшего порядка,  он знает,
что тело его мягко и съедобно, а живет он лишь идеологическим панцирем
своим, с которым сросся, в котором ест и спит.
   Если милиционер  Токарь  чувствует  себя охотником,  то академики и
прочие творческие личности с Олимпа постоянно  чувствуют  себя  дичью.
Чувство это верно,  ибо особенно в тот период, когда улыбка коммунизма
пахла "Герцеговиной Флор", сталинским табачком, их после народной каши
ели особенно много в качестве деликатеса. Оттого затейливы их панцири,
разнообразна и умела их мимикрия,  естественна и убедительна их  марк-
систская диалектика.  Убедительна для тех,  кто сеет,  пашет,  строит,
блюдет. Для кого "вникать" профессионально вредно, и потому он считает
марксизм частью окружающей природы, в которой не сомневаются и которую
не замечают.
   Так мыслил Аркадий Лукьянович с сочинением  милиционера  Токаря  на
коленях.
   Вообще, подобно  многим в его среде,  Аркадию Лукьяновичу нравились
благородные мысли,  не требующие благородных поступков.  А чтоб выгля-
деть  справедливым,  особенно  нравилось ему благородное самоунижение,
также не требующее публичного изменения и отречения.  И потому в  этом
самоунижении  можно  было  говорить вещи лишь отчасти справедливые,  а
значит, односторонние.
   Конечно, интеллигенция вырождается и демонстрирует далеко не лучшие
качества. Но можно ли упрекать крепостного за то, что он перестал при-
надлежать себе и прикреплен к земле для  удовлетворения  экономических
нужд государства? Причем, если крепостной землепашец есть один из спо-
собов земледелия, пусть не самый прогрессивный, то крепостной интелли-
гент  попросту  вреден государству,  и пользоваться его трудом можно в
той же степени,  как и топить печи ассигнациями или  выжигать  вековые
леса ради самоварного угля.
   И сам  Аркадий  Лукьянович  и многие его коллеги в науке и культуре
были людьми,  любящими свое призвание, талантами, готовыми без остатка
посвятить себя поискам тайн бытия, впечатлениям жизни, ее неясным зву-
кам, ее святым слезам, ее усталому смеху. Но вместо этого они удовлет-
воряли  лишь  мелкие  нужды  государства по отысканию игольного ушка в
космосе,  чтоб протащить через него ядерного "верблюда",  напугав  тем
самым и себя,  и весь мир.  Труд этот,  помимо всего прочего, скучен и
утомителен. Потому все менее чуток к неизведанному становится интелли-
гент,  все менее его томят творческие желания и все более он впадает в
болезненную усталость,  все реже хочется быть наедине со своими мысля-
ми,  и  тянет либо в сон,  либо в коллектив с его мышиными усилиями по
созданию тех самых ядерных  "верблюдов"  в  космосе  и  идеологических
"слонов" на Земле.
   Так, усталый  от мыслей,  задремал Аркадий Лукьянович наедине с со-
бой, а коротконосый шофер смотрел только на шоссе.
   Пустынно было шоссе в этот ранний ненастный час, и крайне увеличив-
шийся  из-за  слякоти тормозной путь требовал незначительной скорости.
Однако коротконосый, видно, торопился и летел над землей. Все было ти-
хо и пустынно вокруг, кроме промелькнувшего у обочины пьяного.
   О пьяном  не  стоило  бы  уже и говорить,  как о надоевших пеньках,
по-заячьи скакавших через вырубленные участки пришоссейного леса.  Од-
нако этот лежал в холодной грязи, обхватив обеими руками нечесаную го-
лову,  точно кричал безмолвно:  "Боже мой!" А рядом лежала его  шапка,
как лежит она перед нищим.  "Боже мой!" -просьба это или просто вздох?
Да и услышит ли его Бог, подаст ли? И что он просит, этот Человек Рос-
сии,  этот "икс", часть "кучи", комок, валяющийся в ненастье в средне-
русском поле? Может, он просит вместо болезни, которую растравит, лежа
в грязи, вместо мучительного кашля и сильного исхудания простой, ясной
смерти?
   Туберкулез в народе называют чахоткой,  потому что  человек  чахнет
днями, ночами, месяцами. Может, он просит у Бога вместо этого мгновен-
ной смерти,  чему способствовали бы переутомление,  голод, непосильный
труд,  через  которые  прошел этот человек за тот исторически короткий
период развития страны, летопись которой скорей напоминает историю бо-
лезни?  А может, он просит солнечного света, который убивает не окреп-
шие еще бактерии?  Или хотя бы стакан горячей кипяченой  воды,  также,
согласно  медицине,  способный в начальной стадии простуды воздейство-
вать на туберкулезные палочки?
   Но не получить ему солнечного  света  с  обложенных  серым  налетом
больных  небес.  И некому подать стакан кипятка.  Пустынная местность.
Все разумное укрылось под крышами и за стенами.
   Однако вот впереди показался самосвал. Виляет самосвал, заносит его
кузов то влево,  то вправо, а такси с коротконосым шофером не сбавляет
хода. Неужели ошибся Бог или секретарствующий ангел, неужели перепутал
он мольбу о смерти?
 




 
 
Страница сгенерировалась за 0.0418 сек.