Помошь ресурсу:
Если кому-то понравился сайт и он хочет помочь на дальнейшее его развитие, вот кошельки webmoney:
R252505813940
Z414999254601

Для Yandex денег:
41001236794165


Спонсор:
Товары для рыбалки с отзывами с прямой доставкой с Aliexpress








ИСКАТЬ В
интернет-магазине OZON.ru


Драма

Фридрих ГОРЕНШТЕЙН - Куча

Скачать Фридрих ГОРЕНШТЕЙН - Куча

  Аркадий Лукьянович заметался. Расстегнутый портфель, как расстегну-
тые брюки,  мешал активным действиям,  а между тем водитель возвышался
над  ним  статуеобразно,  подобно  скульптурному изображению диктатуры
пролетариата.
   - Я кандидат физико-математических наук,  пытался обрести  достоинс-
тво  Аркадий  Лукьянович.  Это была уже совсем политически неграмотная
формулировка.  За такие слова в 1917 году вполне могли застрелить.  Но
водитель лишь с шумом запер перед самым носом классового врага двери в
светлый мир автобуса, оставив Аркадия Лукьяновича тонуть в окне тьмы.
   Тьма глухо рокотала,  и Аркадию Лукьяновичу казалось, что он слышит
грозный плеск ее волн. Впрочем, постепенно глаз освоился, и стали раз-
личимы бугры,  кучи,  какая-то неровная, разоренная местность. Но чуть
левее  -что-то  вроде газона.  Аркадий Лукьянович застегнул портфель и
пуговицы пальто,  которые уцелели все,  кроме двух,  потерянных еще на
станции В.
   Как всякий интеллигент после скандала,  он уже упрекал себя, насме-
хался над собой,  жалел о своих дурных качествах,  спровоцировавших на
грубости, очевидно, усталого рабочего человека.
   "Пойду по  газону,  решил Аркадий Лукьянович,  там уж точно не раз-
рыто".
   Он сделал несколько шагов напрямик  и  рухнул  в  яму,  ослепленный
сильной болью в левой ноге.
   Боль, ненормальное,  повышенное ощущение. Характер боли бывает раз-
личный в зависимости от причины и анатомического положения подвергших-
ся раздражению чувствительных нервов.  Острая боль фейерверком ударила
в сознание Аркадия Лукьяновича,  и она несла с собой  тревожный  крик:
"Сломал, сломал левую! Опять сломал левую!"
   Потом острая боль перешла в режущую, пульсирующую, опадающую подоб-
но огням фейерверка,  остановивших свой первоначальный взлет, и вместе
с ней начала опадать из сознания тревога: "Вывих или только ушиб".
   Потом шипящий  огонь  боли  оставил тело и охватил лишь левую ногу,
снова усилившись до крика без слов: "А-а-а!"
   Боль стала рвущей, потом перешла в давящую, потом в ноющую и, нако-
нец,  в  тупую.  А тупая боль -это уже хроническое состояние больного.
Аркадий Лукьянович знал, что с этой болью придется смириться и жить.
   А жить заново начинать надо было с крика.  С крика о помощи. Но что
кричать,  как кричать,  о чем кричать? Аркадий Лукьянович хотел вспом-
нить,  что он кричал и как звал на помощь в прошлый раз,  когда сломал
левую ногу. Ибо он уже ломал левую ногу в ситуации если не тождествен-
ной,  то подобной. По крайней мере обе эти ситуации вполне подчинялись
теории  пропорции простых чисел,  известной древним грекам и заимство-
ванной у них индусами.  Но индусы улучшили технику расчета. Они писали
не  на папирусах,  а на досках,  посыпанных цветным песком,  с которых
легко стиралось написанное,  освобождая место новой математической си-
туации.  Прошлое исчезало и запечатлялось в настоящем. А между прошлым
и настоящим царил индусский беспристрастный судья -нуль. Проходя через
нуль,  прошлое  отдавало  все ненужное,  загромождающее память.  Разве
вспомнить Аркадию Лукьяновичу,  что кричал студент физмата Аркаша  во-
семнадцать,  нет, даже девятнадцать лет назад, сломав ногу у щиколотки
и порвав связки.
   Общежитие было за городом,  и от электрички приходилось  еще  минут
сорок идти пешком.  Чтоб сократить путь, наиболее отчаянные прыгали из
электрички на ходу. Вернее, наиболее расчетливые, способные довериться
математическим  расчетам скорости,  паралеллограмму сил.  Подкладывали
промокашку между автоматическими дверьми и на  ходу  их  раскрывали  в
нужном месте, на закруглении, где электричка всегда замедляла ход.
   85 раз прыгал Аркаша благополучно. На 86-м групповом прыжке разбил-
ся.  Аркаша предполагал, что может разбиться, но на двухсотых или даже
трехсотых прыжках,  а значит, еще несколько месяцев можно было прыгать
спокойно. Где-то в расчете была допущена ошибка. К тому же в день неу-
дачного прыжка был туман, и поезд почему-то не замедлил ход. Из четыр-
надцати прыгавших шесть разбилось. Двое насмерть. Разбившихся в тумане
милиция искала с собаками, хоть, придя в сознание, все, кроме покойни-
ков, кричали. Однако ночь, туман, лесная местность, слабые силы.
   Здесь тоже ночь, дождь и яма-траншея не менее трехметровой глубины.
   Аркадий Лукьянович лежал неподвижно в холодной  глинистой  жиже  на
дне, а мощная стена глины уходила в небо, усиленная кучей грунта, про-
тыкавшего небо насквозь, как протыкают его шпили знаменитых готических
соборов.  Недаром  в  прошлом существовало понятие "готический роман".
Готический - значит страшный.  Куча грозила поглотить Аркадия Лукьяно-
вича,  как она более ста лет назад поглотила Эвариста Галуа, математи-
ка, стремившегося ее рассчитать, а значит, обезоружить и сделать безо-
пасной.
   Глина и вода,  лесная нордическая лихорадка создали во времена еги-
петского папируса Ахмеса племена белесых, белокожих варваров, лишенных
пигмента из-за болотистых испарений. Готика вознесла их болотистую ми-
фологию к небу.  В славе их деяний всегда была эта болотистая лихорад-
ка,  и  культурная  мощь  плодоносной европейской почвы всегда таила в
своих глубинах эту зыбкую топь языческого сознания,  а к  европейскому
духу  при  всем  его царственном аромате время от времени подмешивался
омерзительный запах гниющих болотистых испарений.
   Так, среди глины,  ночи, сырости ощутил телесно, а не умственно Ар-
кадий Лукьянович Сорокопут, интеллигент-европеец, свое давнее варварс-
кое болотистое происхождение, ощутил настолько телесно, что задрожал в
болотном ознобе. Он был уже порабощен кучей, свободным оставался толь-
ко голос. И Аркадий Лукьянович начал защищаться голосом.
   - Помогите!н крикнул он первое,  что могло прийти на ум.  Я здесь, я
упал в яму... Я упал в яму и сломал ногу!
   На этой  фразе  он  остановился,  и эту фразу он кричал час и сорок
семь минут подряд, ибо время оставалось с ним, не подвластное куче, на
светящемся  циферблате  противоударных ручных часов.  Время было живо,
тикало, ободряло, напоминало о силах цивилизации, а значит, можно было
надеяться.  Тем более не такое уж было сверху безмолвие,  как казалось
первые минуты после падения.  Жизнь,  хоть и слабая, редкая, продолжа-
лась.  Однажды Аркадий Лукьянович услышал шаги и голоса. Шло несколько
человек, мужчины и женщины. Голоса пели. Начинали женские: "Вижу в су-
мерках дня в платье белом тебя".  "Ты рядом,  ты рядом,  моя дорогая,
невпопад влезали мужские, портили мелодию,  ты рядом, ты рядом..." "Но
так далека,  как звезда",  исправляли,  облагораживали женские голоса,
подобно тому как женские бедра исправляют, направляют неумелые мужские
движения.
   И среди  боли,  среди  варварской  могильной глины вдруг прекрасным
мраморным античным надгробьем вспомнилась Аркадию Лукьяновичу Оля, его
первая, красивая, глупая, развратная, вечная для него женщина, как аб-
солютный индийский нуль -Нирвана,  перекликающийся с безрукой Венерой,
от которой ведется отсчет красоты и женственности.  "Без твоих голубых
ясных глаз я заснуть не могу",  пели удаляясь мужские и женские  голо-
са. Ночь и холодный дождь им были "по колено".
   Говорят, покойник первые три дня слышит. А может, и дольше? Слышит,
но не понимает.  А может, и понимает? Недаром Аркадий Лукьянович, про-
ходя по кладбищу, по инстинкту старался не говорить или говорить шепо-
том.
   Когда Оля отказала ему,  он три дня, ровно три дня, странная цифра,
лежал на койке покойником.  Ничего не ел,  только пил воду из графина.
Он слышал, нет, это уже потом он слышал, что Оля вышла замуж за Микулу
Селяниновича, рекордсмена по метанию молота, крестьянского сына.
   Сорокопуты тоже  по происхождению были из крестьян,  дальний предок
их был деревенский мукомол в Ардатовском  уезде  Симбирской  губернии.
Хоть в семье говорили, что по подлинному происхождению были они из ук-
раинских селян,  вывезенных с Волыни помещиком в свое  симбирское  по-
местье.  Потомки селян этих давно забыли свою украинскую мову, но, что
интересно,  сохранили в одежде какой-то украинский  элемент  -вышивка,
монисто, хоть против этого велась борьба и даже случались порки.
   Так рассказывал отец.
   Кстати, отец  при всем его волжском говоре любил носить вышитые ук-
раинские рубахи.  Итак,  Сорокопуты были крестьянско-селянского проис-
хождения. Но они шли в общество индивидуально, а не в классовом поряд-
ке, шли в общество через приобщение к грамоте, через внутреннее преоб-
разование, робко и благоговейно ступая под своды жизни разумной.




 
 
Страница сгенерировалась за 0.1011 сек.